Последовал вздох. Отзывчивость Грейсона импонировала.
— Ричард прав, мне здесь делать нечего. С самого начала идея дурно пахла. — Произнеся это вслух, она окончательно приняла сторону оппонента. — Приехала в дом, который мне совсем чужой. Эстель, Агнес вроде родственницы, а на деле… — Нина ненадолго задумалась, подбирая слова, — ничего нас не связывает.
Последовала пауза.
— Порт-Рей неплохо разжижает мозги. — Наконец заключила она, беспокоясь, скорее, о том, что позволила себе излить душу, нежели о галлюцинациях.
Грейсон задумчиво почесал бороду.
— Глупости. — Твердо произнес он. — Ричи и Джеймс — два параноика и ко всему настроены скептически. Эстель и Несс любят тебя, в этом я точно уверен, просто нужно дать им немного времени узнать новую, повзрослевшую Нину. А остальное — это трудности переезда. Уж с таким-то домом немудрено сойти с ума. Не поверишь, но даже у меня порой крыша едет, — он развернулся к Нине. Его облагороженные шрамом грубые черты смягчились, а добродушное выражение лица стало каким-то трогательным.
Рядом внезапно припал Джеймс. Устремив глаза на черный горизонт, он с безучастным видом зажег сигарету.
— Все мы разные, у некоторых характер не сахар, — продолжил Грей, покосившись на Джеймса, — но нужно научиться принимать странности друг друга, как это принято в семье. В целом, мы хорошие ребята, верно, Митч?
— Ага, — отрешенно протянул тот, похоже, даже не слушая.
Семья, — мысленно повторила Нина. Семья — это лотерея, в которой она проиграла по всем ячейкам. Мать она почти не помнила, — та уехала с молодым любовником, прицепив бывшему мужу пятилетнюю Нину, как памятный значок с надписью: «Неудачный брак 1964–1969 гг». С четырнадцати память едва цеплялась за отца, который, предаваясь разгульной жизни, ночевал где угодно, но не дома. Нине рано пришлось познать ценность труда и всю печаль отсутствия образования. Тут уж хочешь не хочешь, станешь сам себе поддержкой и семьей.
Правда, был еще Сэм…
Грейсон взглянул на наручные часы и оповестил:
— Пора.
Десятки лампочек театра «Ле Онде» обнажали очертания спящих в сумраке аттракционов. Сам «театр чудес» выглядел, может, и не самым чудесным образом, но происходили там вещи, которые зритель и впрямь не был в состоянии понять: левитация под пение духов, передвижение предметов с помощью телекинеза, сгибание ложек взглядом. И весь этот нереальный мир скрывали неприметные дощатые стены, — не будь домик сплошь унизан гирляндами, оставить его незамеченным не составило бы труда.
Зал выглядел так же бесхитростно: тусклый потолочный свет окутывал длинные деревянные скамейки и драпированную дешевым бархатом сцену. Нина успела занять место в первом ряду, прежде чем «Ле Онде» заполнила публика. Желающих взглянуть на Люциуса Страйдера оказалось так много, что настало самое время сотворить первое чудо и расширить зал. Зрители садились в проходе, друг у друга на закорках, теснились среди скамеек. Интересно, можно ли полагать, что люди, которые верили в магию Люциуса и которые поддерживали слухи о проклятье «Барнадетт», — это одни и те же люди?
Люциус вышел на сцену, как подобает появиться артисту — из-за кулис под оглушительные аплодисменты. Выглядел он, точно демон-обольститель, прибывший украсть пару наивных девичьих сердец: элегантный смокинг по фигуре, зачесанные набок кудри, лучезарная, гипнотическая улыбка с заостренными клыками. И ни следа усталости.
— Сегодня я бы хотел начать с чего-то простого. — Объявил Люциус, распахивая пиджак.
Из-за пазухи показалась белая голубка. Птица непокорно затрепетала в изящных руках иллюзиониста. Он успокаивающе погладил подопечную по голове и подбросил в воздух. Голубка вмиг расправила крылья и собралась было устремиться на волю сквозь распахнутые двери «Ле Онде», как резким щелчком пальцев Люциус заставил ее замереть в воздухе. Неподвижная, прекрасная и абсолютно безжизненная, она висела над зрителями, словно чучело в зоологическом музее. Время для голубки остановилось. По залу прокатилось вопросительное перешептывание.
Озадаченная происходящим, Нина не понимала, что заслуживало большего внимания: птица или фокусник? Ее глаза метались между распахнутыми белоснежными крыльями и довольным лицом Люциуса. Похоже, он пребывал в восторге не меньше публики. Перехватив взгляд Нины, иллюзионист украдкой подмигнул ей, вновь щелкнул пальцами и выпустил пернатую узницу из временной ловушки. Голубка воскресила полет, будто ничто до этого ее не останавливало и исчезла в уличной тьме.
А Люциус продолжил удивлять: заставлял предметы то вздыматься в воздух, то исчезать в руках изумленных зрителей, сходу вытягивал из колоды загаданные в зале карты; превращал вино в воду под восторженные возгласы. Нина совсем забылась. Весь вечер с ее губ не сходила улыбка, а с лица — искреннее удивление. Поставив удовольствие выше скепсиса, она погрузилась в волшебство, как наивный ребенок; глаза ее блестели от возбуждения, а душа переполнилась ликованием.