Нас обоих окружила паника. По-быстрому связали новую ленту, соединились, но и она оборвалась и раскрошилась после следующей бури. И раз за разом, пока было из чего вязать ленты.
Теперь даже спать было небезопасно. Нас могли разъединить во время сна. И тогда вновь одиночество… горькое одиночество. Мы сидели спиной к спине, дрожа, ожидая удара со всех сторон, а в руках держала последнюю ленту.
Боялись сдвинуться с места. Много снов провели бок о бок, почти не уйдя с точки привала, несколько бурь стерпели, ожидали наихудшего.
Когда тёплая ладошка обхватила длинные пальцы мужчины, ощутила в них холод, когда это ладошка сжала ладони, сцепив их… Последний шаг вперёд.
Переступить через гордость было сложно. Последний раз говорила «последний». В который раз приняла ладонь, столько раз подавала её. Ангел принял её без колебаний, сжал и, согнувшись, чтобы не вытянуть меня до небес, пошёл за мной. Только так теперь нас не смогут разъединить. Я надеялась на это. Я просила этого. Я боялась, что и это нам не поможет.
Мы шли через бури, волны дикого песка, нас кидало в разные стороны. Меня продолжало давить к земле, но старалась не обращать на это внимание. Всё больше стойкости. Уверенности. Спокойствия. Брала всё из давних уроков по борьбе.
Как же скучала по тем снам, когда после тяжёлой ходьбы, мы разминались и тренировались. Когда нас объединяло что-то большее кроме цели выбраться отсюда. Общее дело. Как хотелось это повторить. Как страшно было сделать даже шаг в сторону от ангела, дабы повторить элемент из одной техники. Как страшно разлучаться, разжимать руки, отрывать спины друг от друга.
Что, интересно, чувствовал ангел? Был ли так спокоен, принимал как должное или ожидал неизбежную развязку? Или надеялся на свет сверху, как я на благодатный огонь Преисподней? Ему место со светом, моё же – гнить вечность где-нибудь в Аду. Не так ли, ангел? Не потому ли меня хотели при твоём присутствии низвергнуть прямо туда? Ты был так слаб, что не заметил приближение моей смерти, не услышал звоночек, а я отчётливо услышала остановку сердца. Тут-тук. И всё. Тишина.
Я уже падала вниз, злилась, тянулась к тебе, как к обещанию, ныряла в бездну забвения. Не спасла бы даже молитва матери. Со мной был только ты. Ты, свергнутый посланник небес! О, как мне хочется смеяться в дух Судьбы, тыкать пальцем и бредить. Всё переворачивалось с ног на голову. Я доходила до рубежа. Переходила рубеж.
И когда мои руки обхватили тело ангела в объятии, немного жестковатым, холодным, но таким, чтобы всё его тело прочувствовало биение сердца, а наша связь дошла до максимума, когда очередная буря улеглась, а он, взволнованный и вновь не понимающий, склонил голову к моей макушке, заговорила низковатым шершавым голосом, грудным и трагичным, чтобы вырвать восхищённый от ужаса крик:
– Ты знаешь, что такое Ад? Должен знать, – начала долгую историю моего сна. – Ты можешь не слышать, но прочувствовать должен, – сама закрыла глаза и погрузилась в собственные кошмары. – Представь огромную арену, похожу на гладиаторскую. Каждый зритель может притащить для поддержки своего любимца фейерверк и запустить, только его вспышка не должна превышать двенадцать метров в высоту, иначе огромнейший штраф или моментальная смертная казнь. Так начался первый сон этого кошмара, снившегося мне на протяжении многих лет, с начала средней школы. Мне двенадцать. Тринадцать. Пятнадцать. Этот же сон. Один смельчак-диссидент, добродушный мужчина, принёс фейерверк, запустил его на целых пятьдесят метров. А вместо взрывов – буквенный с рисунком салют, это признание в любви правителя. Такую шутку он не оценил и приказал выловить его, убить на общем обозрении. Этот смельчак ловко сбежал от преследования, потому что на самом деле маг. Он вернулся в свою деревню, пришёл в школу и принялся обучать детишек. Была у него любимая женщина, души в которой не чаял. А эта деревня, снежная, потому что там всегда зима, тёплая, приятная, окружена плотным лесом из пихт, елей, ёлочек, сосен… и всё там так хорошо, да только охрана короля выследила преступника по следу от магии. Подчиняясь приказу правителя, она стала убивать мирных жителей, превращать детей, женщин и подростков в рабов. Диссидент решил использовать мощную магию, да только все рецепты содержались в одной яме, похожую на кроличью нору. Пока деревню грабили и вытряхивали из неё магов, этот мужчина побежал к секретному месту, что находилось под одним деревом, и нырнул, – говорила спокойно, чувствовала, как полуслушатель напрягался от интриги данной истории. – В этот же момент я оказалась в жарком, пылающем красными, коричневыми красками месте, в огромном гроте, где были холмы и разливались реки подо мной, гравитация была ослаблена и живые сущности, а именно люди чуть ли не плыли по воздуху. Мне было пятнадцать. Я, дрожа, дошла до конца очереди, что вела к старцу, висящему в воздухе, в одеждах примерных как у Папы Римского, но в красных, таких красных, что слепит в глаза, а все люди, в основном умудрённые жизнью люди, зрелые мужчины и женщины, с рукописями в руках. Спросила у них, куда стоят, да и что это за существо, а они, кто, блея, кто с гордостью отвечали: «Вот, видишь? Это судья. Он решает, достойный ли ты писатель или так, лучше труп?». А те, что поднимались по невидимой лестнице, чуть в обморок не падали, почти каждого первого ждали врата забвения. Я так испугалась. Мне пятнадцать. У меня много идей, а сколько ещё не придумала! Пишу плохо, всякую дрянь, занимаюсь плагиатом, копирую, ищу себя – я не достойна, но я хочу жить. И это осознание, что ты хочешь жить, но при этом не готов отказаться от писательства, приближающая очередь к этому судье… Я была храброй. Стойко ожидала свою смерть, готовилась к ней, видела знакомых творцов, чьи книги просто невозможно читать, но их запросто отправляли назад, на Землю, к семье и к любимому делу, а многих, даже очень талантливых, загоняли в Ад. И при этом сбежать через ту нору, из которой пришёл, вроде бы возможно, а вроде бы и страшно. Участь не творцов была не завидна. Некоторые попадали туда. Видела собственными глазами, как острые щупальца вырастали из этого старца… он просто испепелял их, а также тех, кто умолял сохранить им жизнь, прочесть другую работу, оценить… Это было самое жестокое и бессердечное существо во всей Вселенной. Он не щадил никого. Распоряжался искусством по своему усмотрению, создавая в своём сознании всё новые и новые критерии.
Знаешь, ангел, это было во истину так страшно, что мои колени затряслись. Я даже не заметила, как в руках оказались мои ничтожные рукописи. В этот момент оценила свой уровень как творца, осознала, что не выберусь отсюда, даже мечтать не стоит. Со смирением приняла этот факт, но всё же записала на последней странице, где было пустое место несколько идей, кратко, ёмко, обещая их осуществить. Мне было очень стыдно показывать судье свои труды, уж лучше было стыдно показывать человеку и не верить в себя, ведь я была ничтожеством. Ничего нельзя изменить.
Когда поднялась к этому существу, молча, склонив голову, передала труды, а передо мной десять человек было уже уничтожено, надежды никакой. Это противный морщинистый низенький мужичок вцепился в жёлтые листы, стал листать со скоростью света, зачитывать позорные цитаты, хохотать от моей никчёмности и дурости, даже не обратил внимания на последнюю страницу. «Это то, что спасает меня. Пускай всё очень плохо написано, идеи ужасны, сюжеты – полный шлак, но искусство создано не только для просвещения или улучшения внутренний качеств человека, но и для раскрытия его души», сказала ему в своё оправдание. Он только рассмеялся: «Души? Раскрытие? И ты у нас гениальный писатель, что души раскрывает! Ты за кого себя принимаешь?», назвал моё имя, адрес, рассказ про родителей, про родственников. Мне стало так жутко. Мне стало страшно, что он что-то сделает с ними. А потом, пройдя по многим фамилиям, его взгляд замер: «Ты в семье не единственный творец. Твой дед писал научные работы, весьма неплохие. Встретимся через десять лет», – злобно, с издёвкой прошипел старикан, и сильнейшие поток унёс меня обратно на Землю. Этот сон частично стёрся в памяти уже утром. Остались лишь обрывки воспоминаний, но они состояли лишь из ощущения никчёмности и никому ненужности. Я писала на износ, писала много, часто, в разных жанрах, романы, рассказы, но моё проклятье заключалось в том, что почти ничего не заканчивала, хотя планов было много. Несколько лет пролетело незаметно. У меня появились яркие мечты, цели, представляла своё будущее и видела его, трудилась. Не представляешь, что писала в эти несколько лет, это было потрясающе. Пускай Нобелевскую премию не дадут – для себя стала героем. И мечты, лучшие из лучших. А потом, раньше срока, мне приснился этот сон опять, всё повторилось. И так каждый раз. И каждый раз приближается срок моей смерти, ведь я не достойный творец. Даже если вернусь на Землю и постараюсь закончить парочку современных романов, думаешь, тот судья даст мне больше времени? Нет. Он давно хочет убить меня.
Клиническая смерть. Ты не вспоминаешь? Только благодаря обещанию тебе смогла выбраться из забвения. Ты продлил мне жизнь. Спасибо тебе. Ангел, понимаешь, почему рассказала об этом сне? Вряд ли, но всё же… я попаду в Ад за своё ничтожество, это несомненно, а ты должен вернуться в Рай с белыми прекрасными крыльями и больше так не страдать, не получать раны и существовать достойно, помогать по возможности людям, ведь теперь ты чувствуешь то, что ощущал человек при приближении конца, – мои ладони гладили впалые щёки ангела, мои слёзы стекали по щекам, – я не успела сделать за жизнь ничего значительного и замечательного…. Вот за это мне жаль свою жизнь. Зато ангела увидела. Уже что-то.
Улыбалась, плакала. Сердце стучало, объединяло наши эмоции. В этом вихре мы стояли очень долго. Нас омывали пески, и они же не могли нас разлучить. Мы стояли как вкопанные, прижимаясь друг другу, ожидая конца бури. Да, она была слишком долгой, также долго рассмеивалась, но моё сердце и его дыхание звучали в унисон. И с каким трепетом водила по лицу ангела, окончательно разрушив его злостную защиту, пальчики и как было сладостно-игриво затронуть уголки узких губ, налившихся за время рассказа кровью, готовых к страсти. Ангел не обнимал меня в ответ, послушно ожидал конца бури, прокручивал в голове вибрации моего голоса, даже не подозревая о рассказанной истории.
Надеется, что он различит её когда-нибудь, тщетно.
С особым любованьем, наполненной светлой грустью, дотягивалась до его лба, опускала пальцы по его струящимися чёрными волосами, вольно лежавшими под трухлявым капюшоном.
– Знаешь, на что обычно обращаю внимание в мужчине? На его голос, – затаивала дыхание, погибала от тишины и собственных вибраций. – Кто сказал тебе не говорить? Я хочу услышать твой голос. Ты можешь позвать на помощь и уйти отсюда, если заговоришь. Отсутствие языка не помеха. Заговори, тогда за тобой придут. Тебя услышат. Это мой голос теряется в песках, – слова, перешедшие на шёпот-заклинание, надрывный, страдающий, молящий, теряющийся в громогласных потоках не прикрывающейся бури. Просила его. Передавала моление ментально. Отрывала от себя, чтобы лишь поднять ангела в небо. – Пускай буду гореть вечность в Аду, страдать за позор от моей руки, но я спасу тебя. Ты не можешь жить без крыльев. Заговори. Лучше возьми мой язык, мой слух и моё зрение. Можешь оставить тут, только прошу, возвратись туда, где твоё место. Я умру счастливой, обещаю, – смотрела на его веки, глядела на его губы. – Ты даже не заметишь. Ты станешь могучим, стремительным и свободным. И такие как я померкнут, – и вновь пальцы у его нижней губы. – Заговори. Верю в тебя. Закричи! Взмоли! – а буря ревела и метала, разрывала нашу связь, холодела. Остатки песка вращались так быстро, превращаясь в ураганы, разрывающие землю до основания. А ангел стоял вплотную со мной, не двигался, не понимал просьбы, не пытался открыть рот, боясь, стыдясь себя, вспоминая вновь и вновь сцены из прошлого, что превратили его в калеку. – Заговори! – кричала в гул, цепляясь в него мёртвой хваткой.
На нас надвигались со всех сторон песчаные ураганы, в песке видела темнеющее небо, будто бы в него добавили красно-оранжевый оттенок, а солнце… оно меркло… выцветало.
Надвигался конец всему.