От этих слов оба его уставших сотоварища заулыбались, а Ерофеич рассмеялся:
– Это вряд ли, дядька Скоморох, если и дотерпишь, то только до ворот Киева.
– Нет, как до берестянских огнищан доедем, как выпьет дядька Скоморох парного молочка, которое он очень любит, да с медком, да с ржаной краюхой, так и пойдёт говорить как прежде! – молвил Ерофей-старший, с трудом выбираясь из низины на своём гнедом хазарском коньке. Полы его длинной добротной шубы стелились по нетронутому снегу. – Вот сейчас лесок обойдём одесную, и там уже погреемся у наших старых знакомцев. Скоро стемнеет, до Киева всё равно засветло не успеем, – закончил он в предвкушении тёплого и безопасного ночлега.
Скоморох, одолев подъём, намеренно свалился с коня спиной прямо в глубокий снег, блаженно раскинув руки.
– А я вот думаю… – потягиваясь в седле, начал Ерофеич.
– Тихо! – вдруг прервал его лежащий на снегу в своём рваном короткополом тулупчике изведыватель, бывший за старшего. Все замерли. – Кажись, голоса впереди, клинки к бою, про всяк случай, – прошептал он.
Из-за леса действительно показались верховые.
– Похоже, хазары, откуда они здесь, под Киевом? Купцы, скорее всего, не важно, работаем, как у Переволока, – тихо обронил Скоморох.
Навстречу в самом деле двигались пятеро хазар, – двое похожи на купцов, а трое, скорее всего, их охоронцы. Четверо ехали верхом, а пятый правил огнищанскими санями, за которыми, утопая в снегу, ковылял человек в разорванном одеянии. Руки его были крепко связаны, и конец верви тянулся к саням. Глядя на неизвестных, неспешно двигающихся им навстречу, хазары насторожились. Они не опасались троих в чистом поле, но на всякий случай огляделись по сторонам, в самом ли деле незнакомцев только трое. Окинув взглядом тех, кто приближался, едущие со стороны Киева признали в них земляков, наверное, тоже купцы, судя по дорогой одежде двоих, третий, видно, их раб, но почему они одни, без охраны?
Меж тем Ерофей с сыном и Скоморох разглядели плетущегося за возом человека. Это был… их старый знакомец огнищанин Лемеш. Уста его кровоточили, с разбитой головы тоже сочилась засыхающей струйкой руда-кровь.
– Я Хаким Исмаил, купец из Семендера, а это мой сын Еркен, – громко молвил Ерофей-старший на хазарском.
– Я Гильян, купец из Саркела, а это Диляр из Булгара, – ответил хазарин постарше.
– Вижу, вы из Куявы, как сейчас торговля там? – опять спросил Ерофей-старший, величественно восседая в седле. – Наш обоз крепко застрял вон там, – махнул он камчой, – за перелеском, в лощине, и теперь нам нужна помощь. Хотели просить об этом человека из землянки, мы раньше останавливались у него, но сейчас, я вижу, ему самому нужна помощь. Что случилось, почтенный Гильян? – кивнул на Лемеша «купец из Семендера».
– Ты прав, уважаемый Хаким, я сам не раз останавливался у этого человека, но сегодня получилось… – Он замялся, подбирая слова. – В общем, с нами ещё купец из Итиля, Шимон со своим сыном, он очень богат, мы часто берём у него деньги в долг под товар…
– Я не хуже тебя знаю, что самые богатые купцы Хазарии – это иудеи, но при чём здесь этот урус?
– Всё дело в сыне Шимона, он… В общем, он возжелал малолетней дочери этого уруса, она стала сопротивляться и кричать, а он, – купец кивнул в сторону Лемеша, – влетел в хижину с топором и огрел обухом молодого иудея, а когда вбежали охранники, то убил одного и ранил двоих. Бросил топор, только когда приволокли его жену и приставили кинжал к её глотке. Тогда его связали и избили, но жену и дочь Шимон всё равно изнасильничал и приказал прикончить…
– Где же купец из Итиля со своими людьми?
– Шимон с людьми остался там, скоро ночь, и сын его со смертельной раной…
– Так куда ты ведёшь этого несчастного на ночь глядя, уважаемый Гильян?
Хазарин вдруг понял, что слишком разоткровенничался с незнакомыми людьми, и лик его стал непроницаемым.