Файл № 57. 2024 год
В этот Файл № 57 был вложен лишь клочок бумаги со словами:
Файл № 58. 1979 год, СССР. Москва, аэропорт «Шереметьево»
(продолжение)
…Но вот наконец! вся советская власть осталась внизу, на первом этаже шереметьевского аэровокзала, за границей паспортного контроля. А здесь, на втором этаже, импортной чистотой сияют паркетные полы и стеклянные стены, импортно растут цветы и пальмы в просторных кадках, импортно, без суеты, прогуливаются чистенькие иностранцы и с импортной вежливостью их обслуживают русские сувенирные магазины. И все это должно помочь почувствовать смятому и минуту назад ограбленному эмигранту, что он уже почти за границей. Но он озирается, еще не веря своей удаче. Он боится шагнуть по натертым до зеркального блеска полам, он с опаской, на краешек, садится в эти мягкие кресла, он осторожно делает первый глубокий вдох и ждет объявления посадки в свой самолет до Вены.
А рядом – балкон или, точнее, широкая балюстрада, нависающая над первым этажом вокзала. О, этот знаменитый балкон, о нем даже песни написаны! Потому что отсюда пассажиры могут последний раз махнуть рукой своим провожающим, остающимся внизу, в Советском Союзе. Можно даже крикнуть: «Прощайте!», «До свидания!» или «В будущем году в Иерусалиме!» Правда, сегодня этот балкон почему-то огорожен канатом, а перед ним стоят два солдата-пограничника с автоматами на груди…
Держа в руке маленький футляр со скрипкой-четвертушкой, Инна, измочаленная таможенным досмотром, другой рукой берет за руку свою Маришу и направляется к балкону. А Миша несет за ними тяжелую сумку с ручной кладью.
Но молодой пограничник преграждает им дорогу.
– Стоп! Туда нельзя!
– Почему? – удивляется Инна.
– Нельзя! – И второй солдат подходит к первому, и они становятся рядом, с автоматами на груди, словно готовясь отразить вооруженную атаку.
Инна смотрит в глаза этим восемнадцатилетним русским парням и говорит просительно:
– Ну, ребята! Пожалуйста, пропустите!.. Ну, хорошо, я не пойду туда, но разрешите дочке и сыну, у них там папа внизу стоит. Пусть они ему хоть рукой помашут! Мариша, – и Инна наклоняется к дочке, – попроси дядю, чтобы он пустил тебя сказать папе «до свидания».
И Мариша – не по годам серьезный ребенок – говорит этим солдатам:
– Дяди, пожалуйста! У нас там папа. Он не едет в Израиль, его еще не пустили.
Под просящим взглядом ребенка солдаты нерешительно переглянулись и даже сделали слабое движение, собираясь расступиться. но в этот миг к ним подошла женщина в форме капитана таможенной службы и суровым тоном сказала Инне:
– А ну отойдите от государственной границы! Тут стоять не положено! Идите отсюда! – И, прямая, уверенная в непререкаемости своего приказа, удаляется с гестаповским стуком хромовых сапожек, подбитых стальными подковками.
Лицо Инны заостряется злостью. Быстрыми нервными движениями она открывает футляр детской скрипки, сует эту скрипку Марише, повязывает ей на плече крохотную подушечку и говорит с яростью:
– Играй! Сыграй им, Мариша! Только громко! Полным звуком! Чтобы папа услышал! Он услышит! Он услышит и поймет, что ты играешь для него! Играй, вот смычок!
– А что играть, мама? – Мариша устраивает скрипочку на плече, на подушечке, и опломбированным смычком трогает струнки своей опломбированной скрипки.