В феврале 1917 г. Черчилль был озабочен собственной карьерой. После катастрофы в Галлиполи он оказался в политической пустыне, направив всю свою политическую энергию на получение нового министерского поста. К апрелю Черчилль был в полной боевой готовности, воображая, что он, и только он смог бы вернуть царя на трон. Он понимал (и не сильно в этом ошибался), что триумф большевиков Ленина угрожает стабильности в самой Великобритании, а также во всей Европе и в Соединенных Штатах. Такой триумф ослабил бы Британскую империю, вдохновив угнетаемые коренные народы на восстания. Без конца умоляя Ллойд Джорджа взять его обратно в правительство, Черчилль столкнулся с весьма ощутимой враждебностью консерваторов, которых не устраивала перспектива его возвращения. Керзон предостерегал Ллойд Джорджа: «Это назначение будет крайне непопулярным среди многих из ваших главных коллег» – и подчеркивал, что, «пребывая в оппозиции и представляя потенциальную угрозу, он, по мнению каждого из нас, превратится в угрозу реальную – в случае если станет членом правительства и одним из нас».
Председатель Консервативной партии заявил официальный протест. По его мнению, а также мнению его партии, возвращение Черчилля в правительство станет «плевком в лицо армии и флота и оскорблением для всей страны». Ллойд Джорджу в конце концов удалось вернуть Черчилля в качестве министра вооружений, и на этом посту тот почувствовал особый вкус к использованию химического оружия. Тогда оно находилось на стадии первых разработок, но на протяжении последующих двух лет Королевские ВВС использовали его против курдских племен, которые сопротивлялись послевоенным планам Великобритании в отношении их региона.
Теперь же перед Черчиллем и державами Антанты стояла ключевая задача поддержать тот режим в России, который будет способен продолжать войну. Полная победа немцев на Восточном фронте непременно привела бы к их победе и на западе. Наступал тот момент, когда лидеры Великобритании и Франции, учитывая патовую ситуацию на своем фронте, должны были предложить заключить перемирие. Национал-шовинизм, подогревавший энтузиазм масс в августе 1914 г., утратил свою притягательную силу. Солдаты гибли в огромных количествах, целое поколение было уничтожено. В армиях стали происходить мелкие бунты и дезертирство.
Но Антанта упорно следовала прежним курсом, а ее союзники в России – консерваторы и правые меньшевики, отражавшие интересы буржуазии, – выступали за продолжение войны. Однако им возражали многие из их собственных сторонников, а во время обсуждения этого вопроса в Петроградском совете большинство оказалось не на их стороне. Приказ Петросовета № 1 от 1 марта 1917 г. предписывал всем армейским частям гарнизона сохранять оружие, избрать своих представителей в советы и пользоваться своими политическими правами в полной мере. Этот простой декрет пресек любую возможность традиционного перехода к буржуазному государству. Совет заявил о том, что берет средства принуждения под свой контроль – от имени будущего пролетарского государства.
В своем требовании немедленно прекратить войну путем переговоров большевики были практически в полном одиночестве. И именно нараставшая с каждым днем большевистская агитация в армейской среде приблизила «мир снизу», поощряя массовое дезертирство, которое сделало продолжение войны невозможным. Их позиция по вопросу об окончании войны была главной, если не единственной, причиной того, что большевики затмили все остальные партии на выборах в городские советы.
Громкие победы на выборах, в частности в Москве и Петрограде, сделали успех Октябрьской революции сравнительно легким делом: большевики взяли власть практически без единого выстрела. Военно-революционный комитет Петроградского совета под руководством большевиков принял официальное решение о захвате власти. Троцкий заявил, что Временное правительство прекратило свое существование, а Ленин провозгласил рождение всемирного социалистического строя, закончив словами «Да здравствует победа мировой революции!». Это было одновременно и заявлением о намерениях, и призывом к действию.
Война и революция
Революцией запахло по всей Европе. Пелена военной пропаганды спала с глаз солдат и рабочих, и они стали прозревать. Потери росли ежедневно, а кошмар Вердена и Соммы в 1916 г. привел к падению боевого духа, особенно во французской армии. Последовала серия мятежей. В то время их пытались замалчивать, но рядовые и офицеры по обе стороны фронта знали о том, что происходит (примерно то же самое полвека спустя будет во время бунтов американских солдат против своих офицеров во Вьетнаме). На каком-то этапе половина французской армии открыто изъявляла неповиновение своему верховному командованию, а дивизии подкрепления отказывались ехать на фронт.
В промежутке между Февральской и Октябрьской революциями сорок девять французских пехотных дивизий либо уже взбунтовались, либо угрожали мятежом. Тем временем размещенные во Франции российские военные части служили вестниками и бациллами революции, произошедшей в их собственной стране, и призывали французских солдат сделать то же самое у себя дома. Кое-где избивали офицеров, а некоторых даже убили. Большинство следовало общим настроениям. Можно было видеть, как французские солдаты маршируют по улицам городов и громко блеют как овцы, привлекая таким образом внимание к своему прискорбному положению.
Несколько десятилетий спустя, к шестидесятой годовщине «Великой войны», эта картина была увековечена австро-немецким поэтом Эрихом Фридом, отдавшим дань памяти участникам армейских бунтов:
Февральская революция 1917 г. вызвала панику в Вашингтоне. События в Петрограде сделали неизбежным вступление в войну США, но об этом и так уже некоторое время задумывались всерьез. Благочестивые проповеди президента Вудро Вильсона о «свободе, справедливости и принципах гуманности» всегда были показными, на публику. В письме близкому другу в июле 1917 г. Вильсон сбросил маску: «Как бы то ни было, Англия и Франция расходятся с нами в своих взглядах на мир. Когда война закончится, мы сможем заставить их принять нашу точку зрения, так как к тому времени мы, кроме всего прочего, будем держать их за горло в финансовом отношении».
Соединенные Штаты объявили войну в апреле 1917 г. и создали специальный консультативный комитет по внешней разведке, чтобы следить за развитием событий в России. Одним из его членов был Аллен Даллес, который, став позднее первым директором ЦРУ, вместе со своим братом Джоном Фостером Даллесом в 1950-е гг. фактически руководил операциями холодной войны.
Вильсон был глубоко обеспокоен возможным влиянием Русской революции на ситуацию в своей стране. Эти опасения не были беспочвенными. Хотя значительная часть американского рабочего класса впала в характерные для того времени шовинизм и джингоизм[115], традиции рабочего радикализма были еще глубже. Процесс индустриализации в США проходил особенно жестко. Подобно другим представителям своего класса, Вильсон не мог не чувствовать, что в последовавшие за этим десятилетия радикальные идеи никуда не исчезли. Классовая борьба в стране стала серьезной проблемой задолго до Русской революции. В Соединенных Штатах, как и в Великобритании, сопротивление формирующегося рабочего класса расценивалось как угроза капитализму. Идеи превосходства белой расы как до, так и после Гражданской войны в США вносили свой вклад в разобщенность рабочих. И все же, несмотря ни на что, сопротивление набирало обороты.
Большинство капиталистов вряд ли стали бы спорить с заявлением, сделанным организацией «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), также известной как «Уоббли», о том, что «рабочий класс и класс работодателей не имеют друг с другом ничего общего!». К 1912 г., когда Вудро Вильсон одержал победу на президентских выборах, социалистическая газета Appeal to Reason распродавалась тиражом почти в 700 тысяч экземпляров, а если учесть, что ее передавали из рук в руки, то общее количество читателей было в несколько раз больше. Ее страницы вошли в историю благодаря публикации по частям романа Эптона Синклера «Джунгли» (The Jungle), а также репортажей и статей, где политика страны рассматривалась под классовым углом зрения.
В преддверии Первой мировой войны газета выступала против милитаризма, против призыва в армию и против самой войны. Помощником редактора и постоянным автором был Юджин Дебс. Он был основателем Американского союза железнодорожников – того самого, который стоял за Пульмановской стачкой 1894 г., остановившей грузовые и пассажирские перевозки в двадцати семи штатах; для ее подавления потребовалось 12 тысяч американских солдат. Арестованный во время стачки и попавший в тюрьму, Дебс стал убежденным социалистом. В 1905 г. он участвовал в организации первого съезда ИРМ, а в 1912 г. выступал против Вильсона в качестве кандидата от Социалистической партии на президентских выборах, получив около миллиона голосов – примерно 6 процентов от общего количества – в гонке четырех претендентов.
Тем не менее рабочие в массовом порядке записывались в армию, а те, кто наживался на войне, готовились подсчитывать барыши. В
В июле вооруженная полиция и вигиланты[116] приступили к арестам людей в домах и на улицах, «депортировав» около 1200 горняков из Бисби в пустыню в штате Нью-Мексико. Большинство из горняков были иммигрантами, в основном из стран Южной Европы и Мексики. Под дулами приставленных к головам винтовок их загнали в вагоны для перевозки скота и отправили в шестнадцатичасовое путешествие. Родителей разлучали с детьми. План был составлен, а затем выполнен шерифом округа Кочис Гарри Уилером и Уолтером Дугласом, генеральным управляющим Phelps Dodge – крупнейшей в окрестностях горнорудной компании, которой также принадлежал контроль над многими учреждениями в Бисби, в том числе над местной газетой. Эти двое также без спросу записали 2200 человек, включая лояльных компании шахтеров, в Лигу верности.
Это был предупредительный выстрел. В адрес членов «Уоббли» направлялось предостережение, чтобы они даже не думали устроить в Америке что-нибудь в русском стиле. И это касалось не только «Уоббли». Власти Бисби учредили трибуналы, которые должны были установить степень лояльности прочих жителей города; не прошедшим фильтр грозила депортация.
Каждый государственный орган США превратился в орудие борьбы с воинственными настроениями в среде рабочего класса. Верховный суд своим постановлением определил, что массовые похищения людей с перемещением через границы штатов не являются предметом разбирательств на федеральном уровне. Суд уже продемонстрировал, что является не более чем инструментом защиты привилегий капиталистов. В 1915 г. он отменил законы, которые ограничивали практику запрещения профсоюзов в Канзасе. В 1918 г. он выбросит на помойку федеральный закон о детском труде, который ранее поддержал Вильсон. Еще через пять лет отменит решение об установлении минимального размера оплаты женского труда в Вашингтоне, округ Колумбия. В то время хорошо понимали, что представляет из себя Верховный суд на самом деле. Его председатель, бывший президент США и лютый враг профсоюзного движения Уильям Говард Тафт, открыто превратил Верховный суд в оружие, призванное пресечь, как он выразился, «социалистические набеги на права собственности».
Репрессии свидетельствовали о неуверенности правительства в своих силах. В 1917 г. Конгресс принял Закон о шпионаже, к которому в 1918 г. добавился Закон о мятеже. По этим законам, объявлявшим публичные протесты против войны преступлением, около тысячи человек, включая Дебса, были брошены в тюрьмы за свои слова. Дебс выступил с речью в городе Кантоне, штат Огайо, в которой рассуждал о природе войны, противопоставляя тех, кто ее развязывает, тем, кто на ней умирает. Более того, речь прозвучала обвинением в адрес землевладельцев, плутократов и их политической обслуги: «Они говорят нам, что мы живем в великой свободной республике, что наши институты демократичны, что мы – свободный народ, который сам собой управляет. Шутки шутками, но это уж чересчур. Это плохая тема для пустой болтовни. Дело крайне серьезное».