— Придется тебя как следует проучить. На этот раз тебя не пощадят. Просто отшлепать тебя уже недостаточно. Получишь десять ударов. Украшать тебя шрамами я не намерен, но урок тебе необходим.
Драмжер в страхе шагнул к столу. От перспективы получить десять ударов палкой, обшитой шкурой, бывало, падали духом и закаленные мужчины.
— Сжальтесь, масса Хаммонд, сэр! Это Бенони! Он вылез из кровати и проник в комнату Блоссом. Я все слышал через дырку в двери.
— Бенони не врет. Я еще ни разу не ловил его на лжи. А тебе ложь не поможет. Ты мне по душе, Драмжер, но есть у тебя изъян: уж больно ты охоч до женщин! Вообще-то твой родитель тоже был хорош. У вас, мандинго, такая гиря в штанах, что вы не можете иначе. — Он понизил голос и заговорил на удивление доверительно: — Понимаешь, Драмжер, так уж заведено: в Фалконхерсте выращивают племенных негров. Выводим мы их тут, вот какое дело. Если не заботиться о хорошем потомстве, то не получится добрых производителей. Вот и рассуди, могу ли я позволить таким парням, как ты, хозяйничать на плантации, заваливая тех девок, которые придутся им по вкусу. Стоит мне закрыть на это глаза, как начнется кровосмешение: мужчины станут крыть своих сестер, а то и матерей! Подожди годик-другой — и ты получишь от меня табун девок, среди которых не будет плосколицых уродин, вроде этой Блоссом. Я потому и поселил ее в Большом доме, что не хотел, чтобы у такой дурнушки появилось потомство.
Осмелев от дружеского тона Хаммонда, Драмжер решил побороться еще.
— Я больше не стану приставать к девкам без вашего разрешения, масса Хаммонд, сэр, только не велите бить!
— Нет, взгреть тебя придется. Это послужит примером всем остальным парням. Только на этот раз ты получишь не только за Блоссом, но и за ложь. Чтоб больше никогда не смел мне врать!
Драмжер смекнул, что, настаивая на своей невиновности, только навлечет на себя лишний гнев. Бенони одержал победу, а он остался в дураках. Ничего, наступит день, когда он с ним поквитается. Он мысленно дал клятву, что не успокоится, пока не отомстит за свой срам.
Хаммонд поднялся, и это было сигналом, что Драмжеру пора покинуть кабинет. В коридоре он столкнулся с Региной, которая посмотрела на него с непритворной печалью.
— Мне очень жаль тебя, Драмжер, можешь мне поверить.
Его так и подмывало сказать ей, что во всем виноват ее сынок Бенони, однако выражение ее глаз заставило его сдержаться. Он тоже пожалел ее. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.
— Ты очень похож на своего отца, Драмжер. Наверное, вы похожи не только внешне, и ты не мог не сделать с Блоссом того, что сделал. Это для вас так же естественно, как дышать.
Вздохнув, она побрела прочь. Он какое-то время стоял неподвижно, глядя ей вслед. Она знала его отца — доказательством этого служил проклятый Бенони. Драмжеру очень хотелось узнать, каким был человек, благодаря которому он появился на свет. Как жаль, что легендарного Драмсона больше нет в живых!
5
Остаток утра прошел в испуганном ожидании неизбежной развязки — порки. Однажды ему уже пришлось попробовать кнута, и он знал, что в этом нет ничего хорошего. Он помнил мучительную боль и знал, что на этот раз его ждет кое-что похлеще. Он дрожал от мысли о физическом страдании, однако еще больше, чем предстоящая страшная боль, прожигающая тело насквозь, как раскаленные угли, и последующие мучения, его терзала мысль о том, что его накажут за преступление, которого он не совершал. Удовольствие получил Бенони, но ему удалось спасти шкуру. Драмжер никак не мог смириться со столь отъявленной несправедливостью. Бенони каким-то образом удалось принудить Блоссом выгородить его; скорее всего, она была в него влюблена. А как же те недолгие объятия в коридоре, когда она дала понять Драмжеру, что небезразлична и к нему? Ведь тогда она подобно ему дала волю рукам, и он знал, что она осталась довольна тем, что нащупала. Если бы впоследствии ему предоставилась возможность доказать свое превосходство над Бенони, она бы полюбила его вдвое крепче. Но все обернулось иначе.
Драмжер уже знал, что молить Хаммонда Максвелла о снисхождении бессмысленно. Хаммонд был не в том настроении, чтобы сменить гнев на милость: ведь это стало бы признаком слабости с его стороны. Драмжер знал, что хозяин справедлив, но никогда не отменит принятого решения. Чем больше он будет настаивать на своей невиновности, тем суровее будет кара. Кто ему поверит, кто поможет?
Брут? Не исключено, но Брут был так поглощен работой, что докричаться до него было так же невозможно, как до Хаммонда. Миссис Августа? Нет, пусть она была к нему неизменно добра, но Бенони — главный любимчик ее и Софи. Драмжер бросился бы к своей матери, но Жемчужина ничего не смогла бы изменить. Она, старуха Люси и Олли — всего лишь рабы, их мольбы не были бы услышаны. Лукреция Борджиа? Не исключено: Драмжер знал, что она недолюбливает Бенони, к нему же питает симпатию. Да, Лукреция Борджиа могла сыграть роль последней соломинки: пускай она тоже была всего лишь рабыней, Хаммонд Максвелл подобно всем остальным в Фалконхерсте не оставлял без внимания ее слова.
Он отнес оставшуюся после завтрака посуду из столовой в кухню, очистил тарелки от остатков еды, как его учили, и собрал тарелки, чашки и блюдца в отдельные стопки на длинном столе. Теперь, когда он делил обязанности с Брутом, ему почти не приходилось мыть посуду, однако в это утро в кухне не хватало работников, поэтому он сам взял на себя труд налить воды в большой таз. Опорожнив в таз целый чайник, он поставил его на стол.
Лукреция Борджиа ценила любую возможность предоставить отдых ногам, измученным ее чудовищным весом. Вот и сейчас она устроилась на табурете, который жалобно заскрипел под ее тяжестью. Облегченно вздохнув, она взглянула на Драмжера. Ее никогда не оставляли равнодушной красивые мужчины, и она была не такой уж старухой, чтобы не восхищаться ими. У Драмжера имелись все шансы превратиться в губителя женщин. Трудно было не засмотреться на него сейчас, когда он стоял с закатанными рукавами, с расстегнутым воротом, без своей обычной улыбки, а с серьезным выражением лица, как бывало, когда он занимался ответственным делом. О, будь она лет на двадцать пять моложе, она затащила бы его к себе в постель, как когда-то пыталась — увы, безуспешно! — заполучить в любовники его отца. Ее пальцы были готовы по собственной воле пощупать то место у него в штанах, которым он как раз опирался о стол…
— Так когда масса Хаммонд собирается тебя взгреть? — осведомилась она. Вопрос был намеренно грубый, однако Драмжеру послышались в ее голосе сочувственные нотки.