Мать тихо таяла, не поддаваясь нашим увещеваниям. Меня смущало то, как она держится — она увядала как дама. У нее было такое выражение лица, как будто она больше никогда не заплачет. Сморщенная кожа обвисла, открыв находящиеся на нужном месте правильной формы бесполезные кости. Я думаю, что тот, кто теряет красоту из-за любви, заслуживает уважения. Мне хотелось верить, что и моя мать одна из тех, кто ломается, столкнувшись с тем, что в этом мире нет ничего возвышенного. Целыми днями она раскачивала свое увядшее тело в кресле-качалке (вроде бы, это был чей-то подарок на день рождения?), перелистывая семейные альбомы. Она порвала все фотографии, где были Бокан и я в любой комбинации. Она рассматривала — а правильнее сказать — изучала исключительно те, на которых была она сама когда-то давно — молодая, восторженная, скромная, нетерпеливая. Те, на которых она не была матерью. Из школьных времен у нее были только фотографии всего класса, школьницей она ни разу не снималась одна.
Мы трое — отец, тетка и я — не спускали с нее глаз. Дежурили посменно. Я выводил ее на террасу, во двор — мы останавливались, прислушиваясь к шуму соседских детей, которые бегали на улице, и я воспринимал это как невыносимую храбрость. Я сопровождал ее до ванной комнаты, дежурил под дверью туалета, напряженно прислушиваясь к тому, что там происходит — любая задержка воспринималась как сигнал тревоги. После выполненного
В один из тех дней, когда мы все еще не залечили раны от пронесшейся рядом смерти, в солнечный послеполуденный час я рухнул в ноги матери. Глядя на ее толстые щиколотки и заношенные тапки (еще один подарок на день рождения?), я закурил сигарету, потом приподнялся, встал на колени и выпустил дым прямо ей в лицо. Подействовало. Она с отвращением сморщилась. Не важно, в те дни ей и так все было противно. Я просто хотел, чтобы она меня заметила. Мне надо было сказать ей нечто важное. «Послушай», я массировал виски, «это не самоубийство. Бокан убит. Полиция пока держит это в тайне, в интересах следствия». Я пытался смотреть ей в глаза, но их не было видно из-за синих набрякших мешков и отекших век. «Вчера меня вызывали и расспрашивали о приятелях Бокана. Поскольку ничего не украдено, подозревают кого-то из них». Мы смотрели друг через друга насквозь. Свет заползал через спущенные жалюзи, но он не помогал нам увидеть друг друга. Или же нам не нравилось
«Почему бы тебе не включить телевизор?», спросила мать. «Может, там какой-нибудь фильм, или футбол».
«Как хочешь», я пожал плечами, едва чувствуя их. «Если ты не знаешь своего сына, то я знаю своего брата. Он такое сделать не мог».
«Как мне его жалко», услышал я безжизненный хрип, окрашенный присутствием в крови мегаседативов.
«Ты ни в чем не виновата», всхлипнул я глухо, неспособный ни злиться, ни сочувствовать. «Перестань себя мучить».
«Не будь таким грубым», мягко укорила она меня и потонула в молчании, которое ни с кем не хотела делить. Она была бесчувственна к кошмарам
В тот же вечер отец сообщил мне, что разговаривал с психиатром о состоянии матери. Этот психиатр — его старый гимназический товарищ, он обещал сделать все, что может, чтобы «вернуть мать». Отцу, на самом деле, было стыдно признаться, что
Но я не стал говорить с ним вообще ни о чем и оставил его возиться на кухне с грязной посудой.
Сразу после Первой субботы я отправился в «Лимбо» — на свидание с Бароном. Йоби договорился, что тот меня примет, его дистанционная «хот лайн[20]» еще функционировала. Барон назвал время и место. Должен сказать, он не назначил мне встречу, он назначил
«Барон спрашивает, ты уверен, что хочешь с ним поговорить». Он смерил меня взглядом профессионального посетителя мужских стриптиз-баров. Я был новым куском мяса в его пип-шоу.
«Мне назначено», я держался как крутой кандидат, которому есть о чем молчать до поры до времени.
«Если назначено, то тебе к врачу», он смерил меня неприязненным взглядом и усмехнулся. Я был для него слишком мелкой рыбешкой, и он не собирался загонять меня в угол.
«Спасибо за заботу», сказал я утомленным голосом, «но врач мне пока не нужен».
«Ну, это мы еще посмотрим», его круглые, похожие на стеклянные шарики глаза блеснули. Он оглядел меня с жестким одобрением, снял мерку на случай
Пеня был человеком с определенной миссией, он не проверял и не предупреждал, он карал. В нужный момент. Он встал, не снимая с лица ухмылки, обошел стойку и взялся за телефон. Я повернул голову в другую сторону, широченные плечи Пени были не особо привлекательной картиной. Скользнув взглядом по динамикам, я улыбнулся: человек, пользующийся максимальным доверием шефа, сидит здесь в роли секретарши. Да, Барон умел обращаться со своими людьми, да и с несвоими тоже.
Покончив с секретарствованием, он подарил мне еще один взгляд гиены. «Барон надеется, что это что-то действительно важное». Я кивнул и последовал за ним. Разговор был дебильным, но я держался спокойно.
Мы поехали в кафе-кондитерскую «Бетховен». За неестественно белыми столиками сидели молодые люди, у которых, похоже, часто падал в крови сахар. Некоторые из них помахали Пене, он походя ответил им. Мы пошли по направлению к двери в глубине сияющего чистотой зала, игнорируя накрахмаленный персонал, который скромно кланялся при нашем приближении. Потом прошли по слабо освещенному коридору, в котором сильно пахло ванилью, и уткнулись в узкую винтовую лестницу. «Извини, что не купил тебе мороженое», после подъема его ухмылка получилась слегка запыхавшейся. «Ничего, в следующий раз», сказал я, сжимая перила. На площадке, сразу за лестницей, была шикарная дверь с красивой ручкой телесного цвета, дверь была обита чем-то красным и казалась непробиваемой как стена. Пришли. Конец пути. Такой вывод я сделал по взгляду, которым смерил меня Пеня — от туфель до бакенбард. «Ты что, не будешь меня обыскивать?», спросил я официальным тоном. Он издевательски улыбнулся и нажал кнопку рядом с дверью. Мы постояли еще некоторое время, каждый со своими мыслями. Послышалось резкое «ззззз», и Пеня нажал на ручку. Входя в дверь, я машинально пригнулся и оказался заслонен здоровенной фигурой Пени. В климатизированном воздухе висел дух конспирации.
«Ну, как, Пенечка, вставил сегодня ночью?», нараспев спросил Барон свою правую руку.