Горелый матерится, ему мало, выходит из меня, переворачивает на живот и опять берет.
И в этой позе я кончаю еще раз…
Он опять матерится, делая последние, финальные рывки такой силы, что у меня там, внизу, сто процентов синяки будут, и падает, в последний момент умудрившись завалиться на бок и не придавить меня с разбега всей своей огромной массой.
Но мне хватает и тяжеленной, словно бревно, лапы, безапелляционно, очень по-хозяйски подгребающей к горячему, как печка, боку.
Я лежу, оглушенно пялясь в темноту и пытаясь осознать себя в новом, изменившемся навсегда пространстве…
В мире, где я — уже не серьезная, очень расчетливая, холодная даже Карина, а просто нечто аморфное, текучее, мягкое… То, что можно мять, трогать, делать всякие непристойные вещи… И не хочу думать, почему мне это вдруг нравится…
И вообще, что это такое было?
— Что это было? — вопрос глупый, но искренний. Ответа не жду, разве что насмешки, больше для себя задаю, и потому чуть-чуть удивляюсь, когда Горелый говорит:
— А это, прокурорша, называется: не верь зэку на слово… Странно, что ты до сих пор этого правила не знаешь…
Глава 22
— Всем остальным словам твоим тоже не верить? — уточняю я лениво, нисколько не удивившись. Гад и сволочь, что с него возьмешь? Трахается, конечно, как бог, но от этого быть тварью не перестает.
Вот почему все мужики, которые хоть что-то в моей душе умудрились задеть, по итогу оказываются проходимцами и сволочами?
Горелый даже меньший гад, чем Стасик, он хотя бы не прикидывается положительным героем…
— Ну… Смотря каким… — усмехается Горелый, а затем внезапно проводит языком по моей шее. Кожа мгновенно реагирует россыпью сладких мурашек, и я не могу сдержать судорожного вдоха, ежусь, ощущая, как волоски по всему телу дыбом встают, а низ живота принимается ритмично сокращаться.
— Вот уж точно сортировать их не собираюсь… — хриплю я, старательно делая вид, что вообще ничего сейчас не произошло, и я не попыталась кончить от одного только его прикосновения. — Проще уж вообще ничему не верить…
— Твое право, прокурорша… — от его теплого смешка в шею, как раз в то место, которое до этого лизнул, опять ежусь, проклиная себя за излишнюю чувствительность.
Это все просто потому, что он трахается, как бог.
Это чистая физиология, тело реагирует… И ничего больше.
— Ты мне лучше скажи, прокурорша, какого хера из столицы уехала? — а он умеет быть неожиданным!
Хотя, учитывая обстоятельства, это давно бы стоило понять.