— Нет.
Тео промолчал.
— Ты не жалкий. И если захочешь сказать — скажешь. Как будет время. Даже если это ничего не изменит.
Тео поднялся на ноги, но Герман продолжал сидеть, сведя колени, и глядел на свои измазанные илом сапоги. Он грустно усмехнулся.
— Ты правда так думаешь?
— Да.
— Тео… — Герман поднял глаза. — Ты… простил меня?
Теодор какое-то мгновение тупо смотрел в широко раскрытые глаза паренька, в которых плескался, точно речные волны, страх.
— За что?
Герман ответил тем же долгим молчанием.
— Ты не помнишь?
Вдруг Тео показалось, его внутренности скрутили в жгут. Черный, плотный жгут. По спине пронесся холодок, всколыхнулось что-то на окоемке памяти. Но вновь — апрельское утро, солнце заливает светом высокие стволы деревьев, ветер шелестит прозрачной, будто дымка, листвой.
— Меня зовут не Герман. — Кадык парня, усыпанный веснушками, дернулся. — Нелюдимец разорвал мне горло, я не мог говорить. Когда Харман спросил имя, я выдавил: «Ге… Ге…», а он махнул рукой. Иляна говорит: «Герман небось». И когда речь ко мне вернулась, я не стал ничего менять. Я ненавидел прошлую жизнь. Говорят, имя многое значит. Мол, хочешь перемен — возьми новое. Ну, думаю, проверю: тем более сама Иляна так меня назвала. Никто ведь не знал, откуда я родом, кто на самом деле. Сбежал давно, даже не знаю, живы ли родители… Мой батя спился, мать вышла замуж за другого. Это было вскоре после того, как… — Герман скользнул взглядом по щеке Теодора, не смея назвать то, что имел в виду. — Тогда и сбежал.
Теодору почудилось, его засунули в мельничный жернов и раздавили. Холод сковал внутренности. Ужас. Отвращение. Ненависть. Воспоминания о счастливых моментах детства, радость, что он наконец-то впустил кого-то в сердце…
Рассыпались в прах.
Образ улыбчивого Германа слетел с парня, и теперь Теодор видел другое лицо. То, которое вспоминал так часто. То, которое проклинал. Лицо мальчишки… Он отшагнул, сапог угодил в воду и чавкнул. Герман поднялся, неуверенно переступил с ноги на ногу. Явно почувствовал волну холода, повеявшую в его сторону от Тео.
А Тео наконец понял, что его смутило в первый вечер. Что резануло по памяти, но тут же ушло, когда Герман дружески заговорил с ним.
Обман.
Ложь.
Он обманул его.