Скрежет-скрип-вскрик: «Выйдите из машины, выйдите из машины, выйдите из машины». Они приказали лечь на землю чисто символически. Притвориться мертвым. У тебя вырывается слабый, тупой, как нож для масла, крик. Ты слышал, как он звенел в груди, заслоняя все незначительное. Полное затмение. Придя в сознание, ты был сам не свой. Вот что такое смерть, думал ты. Полное затмение. Небо
Но когда это происходит второй раз за неделю, появляется необходимость рассказать кому-нибудь, пусть даже самому себе:
Прошла уже неделя с того вечера, как она позвонила тебе и сказала взять такси – и ехать к ней. Все эти дни прошли как-то смазанно. Сегодня суббота, ты поздно встал. Родители уже не спят. Что-то не так. Ты это чувствуешь. Заходишь к ним в комнату: отец сидит на краю кровати. Плечи ссутулены. Словно бы вся его сущность ссутулена. На щеках следы слез. Ты обнимаешь отца – и он начинает дышать спокойнее в твоих руках.
– Твой дедушка умер, – шепчет он.
Скорбь гремит у тебя в голове, будто камешек в ботинке. Ты не видишь, куда идешь. Звонишь ей. Несмотря ни на что, ты звонишь ей, своей лучшей подруге, говоришь, что устал всей душой, что вроде бы примирился со смертью, но боль каждый раз одинаково сильная. Она не кладет трубку, молча слушает твои всхлипы, а когда ты перестаешь плакать, она пытается отвлечь тебя, а когда разговор заканчивается, говорит, что любит тебя, и ты отвечаешь тем же, надеясь, что это правда.
Но даже сейчас ты недоговариваешь. Ты не можешь поделиться с ней воспоминаниями о том, как однажды вечером отец зашел в твою комнату с маленьким черным телефоном специально для международных звонков.
– Это дедушка.
Ты весь напрягся. Из телефона в руке отца доносился белый шум. Ты, конечно, знал мужчину на том конце провода: вы разговариваете несколько раз в год, задаете друг другу формальные вопросы о делах и здоровье, но дальше формальностей не заходит. Да, вы родственники, но ты его не знаешь. Берешь телефон и идешь в свою комнату.
– Алло.
– Ты не звонишь мне?!
– Что?
– Не звонишь мне. Совсем про меня не помнишь. А ведь мне не так долго жить осталось, я в любой день умереть могу.
– Понял, – сказал ты и, выбежав из комнаты, вернул телефон отцу.
Вернувшись в комнату, ты понял, почему тебе стыдно. Дед был кругом прав. Ты ему не звонил. Ему было за восемьдесят, и, пережив несколько инсультов, он уже не мог обходиться без посторонней помощи.
На кухне ты пытаешься понять, почему плачешь на самом деле: потому что потерял его или же потому, что потерял себя?
Быть тобой – значит извиняться, а извинение часто представляет собой недосказанность. Ее невозможно контролировать, может прорваться в любой момент.
Ты хочешь сказать, что проще прятаться в своей собственной темноте, чем открыться и стать уязвимым. Не лучше, но проще. Как бы то ни было, но чем дольше ты будешь это в себе задерживать, тем скорее начнешь задыхаться.
В какой-то момент придется начать дышать.
Спустя несколько месяцев после того, как прошла лихорадка, ты отправляешься из своего дома в Беллингеме в гости к Каре, в Джипси-Хилл. На улице май. Ты запоминаешь шнур удлинителя, змеящийся в траве, как ниточка бесхозной мысли, и женщину, обрезающую живую изгородь. Мимо, по склону холма, идет мужчина – он несет на плечах маленькую дочку. В ушах у нее крохотные золотые серьги-колечки. Она сидит, свесив ноги мужчине на грудь и крепко вцепившись ему в плечи, а он руками придерживает ее за талию. Солнечный свет провожает их вниз по склону. Ты идешь вперед.