Книги

Узники ненависти: когнитивная основа гнева, враждебности и насилия

22
18
20
22
24
26
28
30

Убеждение в том, что насилие желательно и приемлемо в качестве стратегии разрешения супружеских конфликтов, отличает жестоких, склонных к насилию мужей от тех, кто не проявляет насилия. Зайдя в семейном конфликте в тупик, склонный к насилию муж полагает:

• Грубая физическая сила – единственный язык, который понимает моя жена.

• Только причинив ей боль, я смогу заставить ее изменить свое оскорбительное поведение.

• Когда она сама напрашивается (на рукоприкладство), я должен реагировать соответствующим образом и ударить ее.

• Дать ей в морду – единственный способ заставить ее заткнуться.

Его самооценка служит барометром, который показывает не только то, как он оценивает себя сам, но и то, как – по его мнению – жена его ценит (или не ценит). Если он полагает, что «она думает, будто я – кусок дерьма», то чувствует, что должен выбить эту мысль из ее головы; если она думает, что ей может сойти с рук влечение к другим мужчинам, он будет вынужден сделать это влечение слишком болезненным для нее, чтобы его придержать. Внутреннее побуждение к применению физической силы становится сильным императивом, практически таким же рефлексом, как использование ее для самозащиты от физического нападения. Он уверен, что вызывающее у него неприятие и отвращение поведение жены надо нейтрализовать любой ценой.

Хотя эти внутренние установки в пользу применения насилия могут быть в принципе изменены, они оказывают сильное влияние на поведение мужа, пока он их не поймет и не осознает. Корни этого в значительной степени лежат в архаичном культурно-правовом принципе, согласно которому жена является собственностью мужа. Многие склонные к семейному насилию мужчины де-факто считают, что у них есть имущественные права на своих жен. Отмечая склонность других приматов к полному подчинению самок и наказанию за любой подход к другим самцам, некоторые авторы утверждают, что инстинкт мужского «сексуального собственничества» и ревность имеют эволюционные корни[101].

Когда активирован режим первобытного мышления, а мужа охватывают интенсивные позывы задать жене жару, на сцену выходит патологический процесс. У такого мужа ви́дение становится туннельным, особенно если он находится под воздействием паров алкоголя[102]. Все его внимание сосредоточивается на жене как на антагонисте, даже на Враге. Он видит только ее образ, причем таким, каким он спроецировал его на нее: сука, гарпия и шлюха.

Конечно, не все мужья, у которых руки чешутся ударить жену, поддаются этому импульсу. Большинство из них, даже в ситуации, когда брак трещит по швам, способны себя контролировать и использовать ненасильственные стратегии разрешения семейных конфликтов. Они могут разорвать порочный круг такими обращенными к себе соображениями: «Может, нам следует хорошенько все обсудить, прежде чем это выйдет из-под контроля», или: «Надо бы остыть»[103]. У склонных же к насилию мужчин нет в запасе стратегий, которые предусматривают самоконтроль и развитые навыки социального общения – такие как совместное обсуждение проблем, взаимные и совместные попытки их разрешить, конструктивное отстаивание своих позиций, особенно в ситуациях, где потенциально можно оказаться отвергнутым или покинутым.[104] Не обладая такими навыками межличностного общения, они могут пребывать в уверенности, что насилие – единственный способ разрешить не дающий покоя конфликт. Более того, такие мужья часто страдают клинической депрессией, серьезными личностными проблемами и алкоголизмом.

Связь между мужским ощущением «сексуального собственничества» и обращением к насильственным действиям прослеживалась во всех культурах, где подобные проблемы изучались. Ожидание абсолютной верности и неразрывно связанная с ним ревность, возникающая в случае подозрений, что ожидание обмануто, отмечалось не только у мужей, поднявших руку на жен, но и у тех, кто их убивал[105]. В большинстве случаев избитые женщины считали ревность главным мотивом насильственных действий мужей. Сами эти склонные к семейному насилию мужья тоже признавали, что ревность – самый распространенный мотив подобных избиений.

Исключительная чувствительность жестокого мужа к вероятности того, что жена ему изменяет, ведет к тому, что он принимает ряд стратегий, направленных на принудительное «запирание жены в клетку». Согласно показаниям избитых жен, мужья пытались ограничить круг их контактов и с родственниками, и с друзьями, постоянно буквально допрашивали о том, где и с кем они были, только в малой степени давали доступ к семейному бюджету. Подобные ограничения свободы действий жены часто приводят к ее вызывающему поведению и открытому отстаиванию своей независимости, что может казаться мужу еще большей угрозой.

Значительное число жестоких агрессоров пребывают в состоянии клинической депрессии. Их настойчивое стремление к абсолютному контролю, сверхбдительность и зацикленность на слежке за действиями жены представляют собой попытку хоть что-то противопоставить чувству собственной беспомощности и неспособности управлять ситуацией, которые олицетворяют депрессию. Когда же их стратегии по осуществлению контроля проваливаются, а жены постоянно общаются с другими мужчинами, такие мужья чувствуют, как их захлестывает нарастающая волна безнадежности. Если видимого выхода из проблем не наблюдается, а душу охватывают отчаяние и страдание, они могут обратить мысли в сторону убийства или самоубийства. У них не остается причин, чтобы жить дальше, при этом они испытывают желание уничтожить предполагаемую причину своих несчастий – своенравную и переменчивую жену – до того, как убить себя. Единственная причина продолжать жить – обрушить на голову неверной супруги окончательную и высшую кару. Все их внимание обращено на это: «Если мне суждено умереть, она умрет вместе со мной». Образ жены в глазах мужа, рождающий в нем только злобу и ярость, возникает автоматически и принимается им как данность, реальность.

Рассмотрим случай с Раймондом – типичным семейным тираном, склонным к рукоприкладству. У Раймонда, в детстве подвергавшегося жестокому обращению со стороны родителей, а также издевательствам сверстников, развился взгляд на мир, в котором этот мир заполнен враждебными по отношению к нему людьми, использующими любые возможности наброситься на него, как хищник набрасывается на жертву. Несмотря на свои, по большей части, очень теплые отношения с женой, ее имидж в его глазах резко испортился, когда она стала настаивать на том, чтобы он исполнял рутинные обязанности по дому, или когда она ворчала по поводу его задержек, чтобы после работы пропустить «с парнями» рюмку-другую.

Оказываемое с ее стороны давление и критика оказались «горячими точками»; он стал воспринимать жену как реинкарнацию всех тех критикующих, оскорбляющих, принуждающих его к чему-то людей из прошлого. Она стала Врагом, которого надо как минимум контролировать. Раймонд не осознавал, что ему угрожали те образы, которые он проецировал на нее, а не реальный человек. Его защитная стратегия состояла в немедленном упреждающем ударе. После таких вспышек, когда ярость уходила, он ломал голову по поводу силы своих приступов и был обеспокоен ими. Однако возникавшее чувство вины оказалось не в состоянии предотвратить последующие взрывы – потому что он никогда не пытался исследовать, понять или изменить свои глубинные убеждения и внутренние установки, ведшие его к применению насилия. В процессе психотерапии Раймонд оказался способным осознать свои дисфункциональные убеждения и представления: легкое давление со стороны жены означало для него попытку тотального доминирования, что порождало в нем ощущение беспомощности; критика превращалась в отвержение и заставляла чувствовать себя покинутым.

Раймонд был типичным представителем самой большой группы лиц, склонных к агрессивному поведению: «реактивных преступников» (лиц с реактивным преступным поведением). Некоторые из них ограничиваются насилием в семье, направленным на супругу и детей. Другие выходят за эти рамки и прибегают к насилию в гораздо более широком диапазоне межличностных конфликтов. У всех есть общая черта: гиперчувствительность к унижающим их словам и действиям, ощущению собственной отвергнутости и тенденция реагировать на все это, применяя физическое насилие – отсюда термин «реактивные преступники». Однако, когда они не находятся в состоянии «расстроенных чувств», способны испытывать положительные чувства заботы, беспокойства и участливости, а также стыд и вину за проступки в прошлом.

Жестокий родитель и малолетний правонарушитель

Терри, восьмилетний мальчик, был направлен к психотерапевту из-за постоянного непослушания и деструктивного поведения в школе, невыполнения требований учителей, постоянных ссор и драк с младшим братом, вызывающего поведения по отношению к родителям и педагогам. Уже с трехлетнего возраста он выказывал очевидные признаки плохой переносимости разочарований и фрустраций. Родители жаловались, что им трудно приучить сына к дисциплине. Взбучки и шлепки отца, имевшие цель обуздать агрессию Терри, направленную на младшего брата, в основном не достигали цели. Мальчик все больше озлоблялся и старался ударить отца, который также наказывал его – часто буквально на ровном месте – за мелкие проступки, такие как «слишком сильный шум».

Казалось, Терри постоянно раздражает своего отца. А когда мальчику было шесть лет, отец бил его о стену, швырял или затаскивал в комнату и запирал дверь. Отец оправдывал все эти наказания тем, что сын отбился от рук, но на самом деле это лишь отражало его разочарование от того, что ребенок рос «недисциплинированным». Мать относилась к этому достаточно пассивно, но когда отец отсутствовал, относилась к Терри весьма снисходительно.

Во время многочисленных стычек дома и в школе Терри чувствовал себя непонятым и отвергнутым, был уверен, что с ним все плохо обращаются. Одна из наиболее частых его жалоб: «Все настроены против меня». Именно это убеждение и формировало его интерпретации поведения других мальчиков. Если одноклассник проходил мимо, не демонстрируя, что замечает его, Терри воспринимал это как свидетельство того, что его намеренно хотят унизить. Интерпретация была такой: «Он пытается показать, что я никто, не достоин даже быть замеченным». Терри считал это «оскорбление» нарочным и несправедливым. После того как первоначальное чувство обиды уходило, им овладевало желание восстановить поруганную «честь» и упавшую самооценку, наорав на этого одноклассника и устроив с ним кулачную драку. Он считал свою «контратаку» оправданной защитной мерой и просто не рассматривал возможность того, что сам мог сыграть заметную роль в провоцировании драки. Характерно, что Терри оправдывал свои действия тем, что «тот, другой мальчик все начал». Согласно искаженной картине произошедшего, запечатлевшейся у него в голове, он был совершенно ни в чем не виновен.

Хотя плохое поведение Терри дома объяснялось «плохим характером», суть его проблемы заключалась не в недостаточном контроле за ним или импульсивности, а в его негативных внутренних убеждениях обо всех людях. Он постоянно представлял себя невинной жертвой, считал, что другие дети и учителя придирались к нему лишь потому, что им это нравилось. Отвечая на вопрос об отношении к одноклассникам, Терри сказал: «Они – мои враги». Иногда мальчик реагировал на дисциплинарные требования в школе тем, что находил себе цель в более слабом ребенке, обычно выбирая одну из девочек, которую дразнил, щипал или толкал. Когда учителя требовали у него объяснить эти поступки, он опять говорил: «Она сама первая начала». Когда же родители попытались «достучаться» до сына, предъявив ему описание его проступков, он просто стал отрицать, что описанное имело место: «Это неправда… Она все придумала».