За зеленой калиткой жила семья не совсем обычная. Хозяин этого дома — усатый и благообразный Кульджарбек. Сельские не водили с ним родства, а из других мест иногда наезжали к нему знакомые: то старые муллы приедут, то какой-нибудь безвестный скиталец, отбившийся от колхоза. Детей пожилой Кульджарбек не имел, а жена у него была очень молодая — комсомольского возраста. Эта гелин, по имени Акгыз, считалась первой красавицей на селе. Брак у них был совершен по-старинному. То ли за деньги Кульджарбек взял ее у жадных родителей, или иным каким нечестным путем — это оставалось тайной, факт только тот, что очаровательная и лукавая Акгыз была главной хозяйкой дома.
Обыска они не миновали. В качестве понятых участвовали зампред колхоза Сахат Партизан и одна женщина, председатель сельсовета. Прямых улик в доме не оказалось. Ничего бросающегося в глаза, только маленький новый светло-коричневый чемоданчик, чем-то привлекший внимание. Велели открыть. В чемоданчике тоже ничего особенного: бельишко, нюхательный табак и ножик. Сахат, увидев нож, вздрогнул и разом изменился в лице. Ему показалось, что перед ним нож, какой он дал уезжавшему на фронт Кельдже. Только здесь на рукоятке из белой кости имелись рубцы, а на сахатовском ноже рубцов не было.
Заметив волнение Сахата, начальник заставы спросил:
— Узнали, что ли?
— Да, вроде бы, — неопределенно ответил Сахат.
— Не ошибаешься ли, мой ровесник? — улыбнувшись одними глазами, спросил хозяин дома. — Тут ошибаться не годится, дело не шуточное, — прибавил он, оглянувшись на начальника.
— А я и не собираюсь шутить, Кульджарбек, только я едва ли ошибаюсь, — сказал Сахат, прямо глядя в лицо хозяину.
— Чемодан ваш? — спросил его начальник.
— Гм… Не совсем…
— Точнее!
— Чемодан и вещи, какие здесь есть, — собственность одного командира Красной Армии, некоего Беркели Мурадова, моего давнего знакомца, — стал объяснять Кульджарбек. — Командир, с фронта когда еще приезжал, вещички бросил, а сам в Ашхабад подался. Оттуда спешно вызвали в действующую армию, за вещами заехать не успел. А теперь, слышно, извещение получено — погиб товарищ Беркели. Если не верите, то родовой его адрес — вот он, — с готовностью сообщал нужные сведения Кульджарбек, и без затруднения назвал сельцо в Западной Туркмении, на побережье Каспия.
Как человеку не верить: отвечает не запинаясь, адрес — хоть сейчас проверяй. Зампред колхоза был взбешен, губы посинели от злости, а поди придерись — все как по писаному. Короче, никаких следов нарушителей в доме Кульджара не обнаружили.
— Нож мы возьмем с собой, остальное пусть пока у вас будет. — Что еще мог сказать пограничный начальник, покидая дом за зеленой калиткой?
На улице, прощаясь с понятыми и передавая нож Сахату, он сказал ему:
— Берите, Сахат-ага, если подозреваете, что ваш. Я еще попрошу и, надеюсь, не откажетесь приглядывать за усачом. Я-то не шибко верю таким, — кивнул начальник на Кульджарово жилье, и на этом они расстались.
Еще навалилась забота: разглядывать нож и думать днем и ночью, как могла их фамильная сталь от его сына перейти в руки какого-то Беркели, да вдобавок оказаться в руках мошенника Кульджара? При царе еще он считался закадычным другом пристава, которого народ Бурдюком подозвал, а нынче бесчестный бек облачился в дехканскую одежду, выполняет все обязанности, а между тем Бурдюк в тот раз наведывался именно к нему. Уж не таится ли где-нибудь поблизости с тулумом[2] и его отпрыск Куванч? Ходы у них неясные, следы сам старина Мерген распутать не мог. И с ножом — дело темное. Будь нож при Кельдже, тот вернулся бы с войны цел и невредим, как когда-то его отец, и, конечно, эту вещицу сам принес бы домой. А теперь она попадает сюда через Беркели, Кульджара, через джина и дэва. Как тут прикажете рассудить: ведь ножа отцовского живой Кельдже никому не уступит.
Сахат встает ночью, бродит по селению, следит, как бы не произошло каких непорядков, потом возвращается домой с невеселыми мыслями. Вот он, член артели, печется о людском благополучии, а другой, тоже колхозник, в тот же самый час ждет к себе гостей из-за кордона.
Впервые после возвращения Амана Пошчи с ашхабадского совещания они сидели в конторе, и Сахат, при людях, с сердцем стал выговаривать председателю:
— Гляди, события какие происходят, — сказал он, — а ты до сих пор Кульджара считаешь за человека, которому можно доверять. Видишь, как расплачиваемся!..
— Кем я считаю Кульджара, это особый вопрос, и о том я не кричу на каждом перекрестке, как некоторые другие, а чтобы я ему доверил важное дело — я что-то не помню этого, Сахат, — серьезно отвечал Аман Пошчи, принимая, однако, близко к сердцу слова заместителя.