А потому я в третий раз скажу: побеждать надо ДО войны, до поля боя. Тем, что враг сам не захочет воевать с тобой. И потому нельзя быть с ним жестоким, ибо завтра он станет вернейшим твоим представителем в борьбе с другими.
Вот это, сеньоры, называется СТРАТЕГИЯ. Это — высший командный уровень планирования. Некоторые из вас, сидящих здесь, в будущем возглавят армии, сравнимые с легионами Цезаря… Надеюсь. А потому я искренен и честен, говорю как есть, нравится это кому или не очень. Потому, что с вами я обязан быть честен до конца.
Ну а теперь, соблюдая правило поднятой руки, прошу вопросы.
— Начинай, Гней. Жалуйся.
Мы с одним из самых старых и самых важных людей из моей прошлой виконтской жизни, с замковым кузнецом Гнеем, вышли «смотреть что сделано». Вначале он показывал фронт работ, размеченных флажками, потом фронт выполненных работ. Соответствие пергаменту, который я про себя обозвал «генплан», который взяли с собой, и как что ему тут на объекте соответствует. С нами ходила вся верхушка гильдии, и ещё сколько-то народу, изучали результаты работы, проникались. И когда почти закончили осмотр будущей набережной с колёсами, замялся и отвёл меня в сторону. Находились мы верховье Светлой, где начался канал, обводящий зону раскопок, отводящий от основного русла воду. Готово пока ничего не было, но идея вырисовывалась. Дай бог до морозов с руслом успеют.
— Жаловаться? — недоумённо поднял он глаза.
— Да, жалуйся, — уверенно кивнул я. — Начни так: «Граф, люди делом заняты. Важным делом. Настолько важным, что, вон, ты их в благородные произвёл. Деревенский выскочка Дорофей, вчера был никто и звать никак. Тихон… Тихон мастер уважаемый, своим делом был занят, и заслужено почести получил. А я — не получил. И этот, Соломон Моисеич, пришлый. Он вообще литейщик! А главное — пришлый! Не наш! И его сразу „в дамки“, да ещё главой всех нас, всей гильдии. А я — копаю, земляные работы веду. Я!!! Кузнец!!! Кузнец, граф, а не грёбанный каменщик! Я должен железо ковать, а не землю копать! Теперь из-за тебя, граф, что ты мне НЕ ТО задание дал, все награды мимо прошли. А я, между прочим, самый родной тебе человек, можно сказать на руках нянчил. Вы с сестренкой ко мне в кузню бегали, когда ещё под стол пешком ходили — посмотреть, как работаем». Давай, Гней, говори это! Я слушаю!
Мастер опустил голову, насупил брови, вытянул губы… И молчал, сверля взглядом землю рядом с нами.
— Ну? Что ничего не говоришь?
— Так ты всё сказал, Рикардо. — Тяжёлый вздох. После чего встал, отряхнулся, поправил мастеровую рубаху-спецовку и собрался возвращаться к остальным, но я окрикнул:
— Стоять!
Грозно так, по-командирски. Мастер замер.
— Вернись.
Вернулся. Сел на камень, на котором сидел (мы присели на прибрежных камнях, смотря на неизуродованную пока реку).
— На, попробуй. — Протянул ему фляжку с настойкой. Крепкая дай боже, но в голове от неё не шумит, и сама голова не болит наутро. Специально взял, чтобы «разговор пошёл». Ибо по моему монологу видно, что понимал, о чём думает один из моих самых верных мастеров.
Гней сделал большой глоток, закашлялся.
— Крепкая, зараза.
— Угу. — Я кивнул.
— Анабель делала. Чувствуется её нежная ручка.
— Угу, — снова подтвердил я. — У неё продвинутый самогонный аппарат. Чего б настойку не замутить? Причём первак гонит на продвинутой колонне, его у нас задницей жри. А вот вторую очистку уже сама сделала, отдельно. И только для своих, даже не для продажи. На ягодах лечебных настаивала.