Электричка уносила Громова в сторону Москвы. Было утро понедельника. За полчаса до посадки он, как и было договорено, позвонил Власову, и они условились о встрече на том самом месте, где полковник любил выгуливать свою собаку. Таким образом, ничего не подозревающему Власову оставалось топтать землю до половины девятого утра. Скоро Громов предстанет перед начальником и вкратце доложит ему о том, как провел выходные. Отчет будет краток. Две-три фразы и всего одна пуля. Этого будет вполне достаточно.
Потом питбуль станет заходиться тоскливым воем над безжизненным телом хозяина, а Громов отправится в Управление, где передаст по назначению рапорт генерала Чреватых на имя директора ФСБ. Учитывая неприглядную роль Власова во всей этой истории, внутреннее расследование проводиться не будет. А если и будет, то не сразу, подспудно. Вполне хватит времени, чтобы уйти в отставку. После того, что произошло, это будет единственный способ сохранить самоуважение и остатки веры в человечество.
Что касается дня насущного, то с ним все ясно. Перво-наперво, воспользовавшись неиспользованным отгулом, Громов смотается в дачный поселок за своей «семеркой». На ней он вернется домой, чтобы отоспаться как следует. Так это называется. На самом деле он будет бесцельно бродить по квартире или валяться на диване, слепо уставившись в потолок. Один на один с собой и с проблемой, которая неизбежно всплывает всякий раз, когда азарт схватки позади. Проблема не тонет в водке, не растворяется в сигаретном дыме. Она неразрешима, она затягивает, подобно бездне.
Громов этого не знал. Но, сидя среди людей, едущих по своим будничным делам, он ощущал себя пришельцем из другого мира. Чужаком, которого окружающие стараются избегать даже взглядами.
Кто-то сегодняшним утром жарил яичницу, пил кофе, ругался с домашними, воспитывал детей, слушал прогноз погоды, обсуждал вчерашний футбольный матч… Громов протирал пахнущий горелым порохом «стечкин» и вкладывал его в руку убитого генерала.
Люди спешили на работу – пешком, в переполненных автобусах, троллейбусах, в метро, в точно таких же вагонах пригородных поездов… Громов отгонял джип с генеральским трупом на заднем сиденье поближе к районному отделению милиции. Он свое отработал. Выполнил норму.
Созданная им картина самоубийства выглядела недостаточно убедительно, не говоря уже о том, что обычай самостоятельно сводить счеты с жизнью давно вышел из моды в кругах высшего командования. Но теперь это не имело никакого значения. Потрошить станут не столько труп генерала Чреватых и последовавшего его примеру полковника Власова, сколько их живых сообщников. Если, конечно, наверху дадут команду «фас!». Ну, а в противном случае дело тем более замнут, тела же поспешат предать земле. Вот и весь сказ.
– А, плевать! – прошептал Громов и отправился курить в тамбур. Лично он сделал и продолжал делать все, что было в его силах. Больше от него ничего не зависело, а значит, и не требовалось.
В закутке было грязно, за мутным окном проносились унылые ландшафты промышленной зоны. Серые бетонные конструкции почему-то ассоциировались с чернобыльским саркофагом. Или с руинами. В общем, смотреть на них было не очень-то приятно.
Опустив кончик сигареты к дешевой пластмассовой зажигалке, Громов собирался уже прикурить, когда за спиной раздалось несмелое:
– Здравствуйте. А я вас узнала.
Он обернулся и увидел перед собой молодую особу в сиреневом платье. Почему-то изможденную, хотя и сияющую. И еще след от глубокого пореза на ее шее настораживал. Не для таких прелестных созданий метка.
Вспомнив, что и сам он выглядит так, словно ночь напролет ловил голыми руками рысь и запихивал ее в клетку для попугайчиков, Громов нахмурился.
– Извините, девушка. Я вас не помню.
– Как не помните? Я же Маша. Мария Мохина. Теперь узнаете?
Громов уже начал отрицательный взмах головой, когда разглядел обращенные на него глаза девушки. Ну, конечно же! Крылышки майского жука! Та самая заложница, которую он освободил в аэропорту. Неужели это было всего лишь два дня назад?
– Привет. – Громов спрятал глаза за завесой выпущенного дыма. – Как дела, Мария Мохина?
– Плохо, – просто призналась девушка, нервным жестом поправив ремешок сумки на плече.
– Что именно плохо?