Поль наверняка бегает три раза в неделю, проклятые врачи, помешались на собственном здоровье, подумал он и вытер лоб, почувствовав, как колотится сердце.
Они добежали до перехода и ледяных ворот, украшенных красными балдахинами. Ворота вели на маленькую заснеженную площадь под названием Юулупукки, где масса людей толпилась вокруг прилавков и нескольких стоящих наискосок низких конструктивистских зданий с красными рождественскими гирляндами и баннерами с гномиками. На одном из баннеров было написано «Дом культуры Сани». Здание, куда входили сотни людей, освещалось факелами.
— Наверное, она вбежала сюда, — крикнул Поль и подошел прямо к очереди.
Боже мой, что за омерзительный спектакль? — подумал Микаель.
Они извинились и бесцеремонно прошли мимо одетых в черное людей, говоривших на финском варианте шведского языка. Они прошли через вестибюль в какой-то зал, напоминавший театральный.
— Ты видишь ее? — спросил Поль.
Отдуваясь, они смотрели по сторонам. Им пришлось встать по разные стороны двери и дать людям возможность войти.
— Нет.
Он как раз хотел сказать Полю, что им надо разделиться, как погас свет. Женщина в меховом воротнике с золотыми кольцами на шее взобралась на сцену. Ее встретили теплыми аплодисментами, а потом она начала говорить на звенящем финско-шведском.
— Здравствуйте! Мы рады снова видеть вас. А новым гостям я говорю добро пожаловать на тридцать четвертый рождественский фестиваль культуры в Рованиеми. В этом году…
Микаель прислушался к тому, что говорила женщина.
Что она сказала, рождественский фестиваль культуры? Это почти что невыносимо…
Они по-прежнему стояли по обеим сторонам у входа в зал и все время всматривались в ряды кресел. Микаель разглядел только один запасной выход за сценой, кроме большого входа.
— Начинаем второе отделение нашей программы с несколькими номерами на шведском языке, — почти выкрикнула в самый микрофон женщина с меховым воротником, — и первым номером будет чтение стихов! От всей души приглашаю выступить в этом очень особом отделении, тема которого
Микаель застонал вслух.
Боже мой, куда мы попали! Этого не может быть!
Прищурившись, он увидел, как изящный Лённкруна с плохо скрываемой улыбкой, неловко наклоняясь, поднялся на сцену под звук аплодисментов. Лённкруна из чувства долга обнял конферансье одной рукой, а потом рьяно схватил микрофон.
— Так вот, Эдвард, — сказала женщина, наполовину оставшись без микрофона, к которому теперь у нее не было полного доступа, — сегодня мы уже говорили на тему льда. И ты сказал так много умных и интересных вещей. Прежде чем начать нам читать, Эдвард, не мог бы ты еще немного рассказать о том, как ты на самом деле относишься ко льду?
Эдвард вытянул свою цыплячью шею и посмотрел пустыми глазами на полные ряды кресел.
— Да, многие годы я изучал не только непрозрачность стихов, — сказал он так близко в микрофон, что тот затрещал. — Лед обладает свойством олицетворять прозрачность и в то же время искажать изображение. Часто, когда я завтракаю или пью стакан холодной воды, я думаю о том, что у общности и органической причастности, заявленных в стихах, есть соперник в виде эпического напоминания о том, что каждое эстетическое представление есть разбитая иллюзия. Лед, а также кусочки льда, которые мы вынимаем из морозилок из наших маленьких формочек для льда, когда мы, например, должны охладить нашу минеральную воду или стакан сока для детей, даже тот лед можно считать общепринятой метафорой предательской бездны существования и того, что все мы заперты в ментально и социально замерзшем пузыре свободы, что можно истолковать как клаустрофобию и основополагающий экзистенциальный дефицит.