Пойми ты, коптилка, что мы ожидаем.
— Мишка! Михаил! — перепрыгивая клумбы с еще не распустившимися цветами, Демьян устремился на песню. Но добежать до Токарева не успел: чуть правее, как призраки, появились из-за деревьев Семухин, Нишкомаев, Рыбаков, Луценко… Возгласы, приветственные поцелуи, крепкие объятия.
Токарев, вырвавшись из рук Демьяна, стремительно ринулся на кухню.
— Галя! — он так искусно подражал голосу друга, что молодая женщина, не отрываясь от дела, кивнула: “Слышу, Дема. Сейчас выйду”.
— Галюха! — еще настойчивее повторил Михаил.
Румяная повариха взглянула на дверь и чуть не выронила от изумления и радости ложку, которой помешивала соус: на пороге стоял знакомый человек с веснушчатым лицом и прищуренными зеленоватыми глазами. Он шагнул к ней:
— Товарищ Федотова, до замужества Сазонова, разрешите… — и с улыбкой продекламировал:
В этой смолке порою чудится,
Словно я сейчас не в бою,
А широкой свердловской улицей
Провожаю подругу свою…
— Миша! Токарев!
Михаил, вскинув руку к козырьку аэрофлотовской фуражки, уже отступил к стене, и на его месте появился другой мужчина, за ним третий, четвертый. Галина, одергивая фартук, смущенно кивала в ответ на восторженные приветствия своих старых боевых товарищей.
За праздничными столами, в центре которых стояли убранные цветами портреты Соколова, Сарычева, Витолса и Великанова, царило оживление. Тост за тостом поднимали бывшие фронтовики-разведчики, вспоминая былые и настоящие дела.
Капитан Полянский приехал на праздник с запозданием. Об этом он заранее предупредил Демьяна. Как только за калиткой весело и призывно просвистел дрозд, все поспешили Николаю навстречу.
За эти годы он почти не изменился. Правда, взгляд его стал суровей, да кое-где на лице появились глубокие морщины. Высоко подняв бокал, Николай посмотрел на портреты и начал глухо читать стихи:
— Это, ребята, последние стихи Бориса. Когда я вспоминаю их, то вижу майора Соколова, Яниса, Коробова… И говорю о них сегодня потому, что сидят они здесь вместе с нами, за этим праздничным столом. Этот бокал я выпью за светлые их дела.
Тост дружно поддержали. Спели “Коптилку” и заговорили о житье-бытье.
— На днях в газете, — заметил Демьян, — проскочило коротенькое сообщение о том, что какому-то фон Штаубергу недобитые нацисты хвалебные псалмы поют. Уж не родственник ли того покойного рижского фона? Эх, фоны, фоны! Помните, братцы, солдатскую шутку? Было, говорят, на самом деле такое. Наши автоматчики ворвались в штаб немецкой дивизии. Один парень, ну точь-в-точь Вакула Нишкомаев по смелости и по умению стихи со средины запоминать, “хенде хох!” прокричал. Фрицы, конечно, поняли дирижера, вздернули руки к небу. А один из них самый важный протянул автоматчику свой пистолет и представился: “Я Альфред фон Гальдер”. Наш парень, ничуть не растерявшись, рубанул в ответ: “Ты, говорит, один раз фон, а я вот — Три-фон! Трифон Кочергин. Понял! Становись в общую кучу на равных основаниях”.
С этой солдатской шутки Демьян быстро перешел на рассказ о том, как из токаря-универсала он превратился в металлурга.