Тот в ответ только поджал губы и округлил глаза, не найдя сразу слов.
— Если бы он воровал или скупал краденые иконы, или какие другие вещи — вы бы, наверно, его уже взяли. Но иконы чужие он берет на реставрацию, причем бесплатно. Если бы что-то полукриминальное было, разве вы бы своей большой милицейской бандой его не закрыли в кутузку? Что — не нравится борода? Так тысячи людей такие и поэффектнее ее еще носят. Тот же Боря Гребенщиков, или бывший Центробанк Дубинин. Он же не бомж, не пьяница и не бродяга. Что вам от него нужно?
— Какие Гребенщиков и Дубинин? — с мента сошло все похмелье, глаза начали щуриться от злости.
— Фамилия у тебя, вроде старинная, мудрость некоторую подразумевает, — Конкач говорил, глядя прямо перед собой. — Ведь вы же наверняка из одной школы выпускники. Он никого не трогает, живет своей семьей. Если бы в твою кто-то посторонний лез, ты бы радовался?
— Да он своих щенков даже в детский сад не водит, — Камлаев еще что-то хотел добавить, но Конкач его оборвал.
— У тебя, стало быть, дочки, а у него — щенки. Но ведь это — дети. Дети, Камлаев! Чудо жизни! Все дети. Это взрослые потом из них делают негодяев и бандитов, равнодушных и смотрящих собчаковские передачи. Дети изначально невинны, поэтому их и обмануть невозможно, они любую нечистую силу видят лучше всяких колдунов и экстрасенсов. Зачем ты, Камлаев, отвлекаешься на Художника, когда у вас по городу маньяки бегают? Кто в Новогоднюю ночь горло перерезал четырем человекам и выложил их на тропинку? Кто топил в реке девушек? Кто забивал насмерть одиноких пьяниц и совершенно беззащитных бомжей? Конечно, тут работать надо, искать, напрягать извилины. Проще ополчиться на честного человека, толкая его на самую незначительную ошибку, стоящую ему свободы. Камлаев, ты и твои единомышленники завидуете, черно завидуете. В жизни вы кто? Куски дерьма! Таковыми и останетесь.
— Да ты кто такой? — взвился со своего места мент.
Конкач достал из кармана свое удостоверение и командировочное предписание, подмигнул Камлаеву и порвал их, как сделанные из дрянной бумаги бланки. Конечно, настоящее, с гербом и тиснением, удостоверение порвать было очень сложно, но так оно и не было настоящим. Так, страховка.
Камлаев побагровел и заорал:
— Сволочь! Ты у меня сдохнешь на нарах! Кто ты такой?
— Я — Конкач, твою мать! — ответил Конкач очень ровным и тихим голосом. — Для тебя же я — смерть.
С этими словами, заставив мента поневоле прислушиваться, он ухватил того за затылок и резко ударил головой о письменный стол. Точнее, как раз о стеклянную банку с бычками, наличие которой всегда создавало атмосферу бескорыстной неусыпной заботы о гражданах. Как же — некогда даже пепельницу купить, да и не на что, типа.
Камлаев врезался переносицей прямо в края этой банки, хрустнул костями черепа и отвалился на стул в позе пьяного отдыхающего: прямые руки-ноги свешены по сторонам тулова. Только во лбу, как рог торчит крепкая советская банка, которую не смогло разбить ни одно поколение ментов. Конкач достал бумажку и написал на ней несколько букв, как когда-то давно это сделал Куратор. Записку положил на стол, чтоб бросалась в глаза.
На шум в дверь сунулся младший лейтенант из патрульных, скрывающийся от армии службой в рядах милиции. Конкач мигом ушел от наблюдения, но лейтенантик уже вытащил свой автомат из-под мышки и отбросил флажок предохранителя. В комнате кроме мертвого Камлаева уже никого не было, человек, только что стоявший посреди куда-то делся. Лейтенант заволновался и положил палец на спусковой крючок. Он вышел в коридор, решив, что преступник мог каким-то чудом прошмыгнуть в дверь, пока он доставал свой автомат. В это время из соседнего кабинета с боевым криком ментовского прощания: «удачных вам посадок!» вышла тощая ГИБДДэшная майорша, ведущая всякую разную статистику и, волею случая, навещавшая коллег. Младший лейтенант вздрогнул от звуков голоса и всадил в майоршу весь рожок.
Конкач осторожно переступил через разорванное напополам тело в коридоре и пошел восвояси, точнее — на автобус. Заволновавшиеся менты попытались вломиться в кабинет, где заперся лейтенантик, но тот заменил магазин в своем автомате и стрелял по дверям и окнам, воя во все горло: «Я не хочу в армию!»
Выйдя на улицу Пришкольную, Конкач подумал: «Может, в „Эгиду-плюс“ податься в Питере? Тогда надо искать контакты с блистательной Марией Семеновой — не получится».
Никто из пассажиров автобуса не заметил, как высокий крепкий парень с безразличными глазами оказался на свободном месте. Только что никого не было — а вот уже сидит кто-то и разговаривает по телефону.
— Але, Саид? — сказал Конкач в трубку и перешел на английский. — Да, я готов обсудить все варианты, предложенные Вами. Думаю, мы сможем договориться и работать на взаимовыгодных условиях.
Потом он еще что-то шептался, упоминая завтрашний вылет, аэропорт Франкфурт, время встречи. По улицам носились, завывая мигалками, ментовские «восьмерки».
18