Я ответил как обычно:
— Все, что угодно, кроме «Призраков». Коли оплата приличная…
Оплата была что надо.
Вначале дело шло как обычно: разведал обстановку, вычислил планировку дома, пустил внутрь газ, разложил клиента, и тут — на тебе: скальпель отчего-то не режет пузо. Я уже по-всякому пробовал — и так и этак, и чуть ли не с размаху пытался пробить, и кромсал плоть а-ля потрошитель, но не погружался глубже, чем на два сантиметра, пока не уперся в цельностальную пластину, прикрывавшую внутренности. Невероятно. Я принялся резать дальше, не обращая внимания на кровь, уже пропитавшую матрац под клиентом.
Через пятнадцать минут я ободрал его как говяжью тушу, счистив чуть ли не все мясо с его торса, и все же не мог пробиться в механическое пузо новоявленного киборга. Время шло. Откачав скопившуюся кровь портативным насосом, я убедился, что моя первоначальная догадка, сколь невероятной она ни казалась, была верна: путь скальпелю преграждала металлическая пластина, закрепленная на нижних ребрах и костях таза.
Ну и зачем, спрашивается, мужик принял на себя хлопоты по имплантации такого стального полукорсета? Чтобы воспрепятствовать изъятию своего драгоценного желудка? Но я, хоть убей, не вижу в этом смысла. Искорган удлиняет жизнь, это просто и ясно. Когда на пороге появится не питающий к вам никакой личной неприязни представитель отдела по возврату неоплаченных биокредитов и вскоре наткнется на цельнометаллическую пластину, он не станет собирать шалтая-болтая по кусочкам, пытаясь добраться до того, за чем пришел. Оставит донора мертвым или умирающим, даже не оглянувшись на него через плечо. Черт, да нас едва обучили элементарным парамедицинским навыкам, и то большинство слушателей во время семинаров резались в кости на заднем ряду.
Даже зная, как оживить этого Франкенштейна и сшить все куски, я и не подумал бы этим заниматься. Пусть тонет в собственной кровище, козел. Я извел на него две пинты эфира.
Я сломал ребра, выломал верхнюю часть тазовых костей, швырнул металлическую пластину в открытое окно и вышел из залитой кровью спальни, черт бы все побрал, с его драгоценным искусственным желудком «Кентон ЕС-19» под мышкой. Жуть.
Гарольд Хенненсон никогда не согласился бы на металлическую плиту вместо крепкого, как сталь, пресса. Да и согласись он, ни черта это ему бы не помогло.
Получив сорокавосьмичасовую увольнительную по случаю Дня труда, я, Джейк и Гарольд Хенненсон решили оттянуться по полной программе так, чтобы чертям в аду завидно стало. Ближайшим крупным городом был Сан-Диего, где мы напивались с рвением религиозных миссионеров, неся послание об истинном опьянении невинным массам. Я знал два бара, работавшие еще долго после того, как жизнь в городе замирала на ночь, а расспросив завсегдатаев, мы нашли и подобие ночных клубов.
В какой-то момент нашего загула, который я помню смутно, я, как все хорошие и вусмерть пьяные парни, сделал себе татуировку на правом плече — «Когда сук ломается», большими синими буквами. Я до сих пор ношу тату с гордостью, пусть даже свести ее обойдется в десять минут времени и двадцать пять баксов в ближайшем медкабинете. Я точно не знаю, о каких… в смысле что означает фраза «Когда сук ломается» и почему я решил запечатлеть ее нестираемый вариант на собственной шкуре. Вряд ли я понимал это даже в тот момент в тату-салоне. Но надпись пугает маленьких детей и завлекает взрослых барышень. Мне она нравится. В ней чувствуется стиль.
Теперь у меня, разумеется, есть и другая татуировка — эмблема службы по возврату биокредитов на шее слева, маленькая черная мишень, пронзенная пятью золотыми стрелами. Ее невозможно свести, сколько ни мучай кожу лазером. Я представляю, как через много лет после моей смерти, когда плоть и кости рассыплются в прах, татуировка будет эфирным призраком парить над горсткой темной пыли, словно знак будущим поколениям, что я был представителем самой страшной профессии на земле.
Плюс девицы на нее западают.
IV
Мою первую жену Бет я встретил в той поездке в Сан-Диего. Она была проституткой и немыслимо красивой. Бет развелась со мной шесть месяцев спустя, когда я истекал потом в раскаленном танке в пустыне. Наш брак, видите ли, мешал ее карьере.
— Я знаю одно место, — сказал Джейк, ухмыляясь нам с Гарольдом над полупустой кружкой пива. Мы проторчали в баре больше времени, чем я мог сосчитать по пятнистым от старости настенным часам.
— А здесь чем плохо? — пьяно протянул я. — Посмотри вокруг — не хуже других мест.
Подошла официантка, благовоспитанная студентка, еле сдерживаясь после нескольких часов общения с тремя морпехами, головы которых дико кружил выпитый алкоголь.
— Что-нибудь еще? — спросила она, и после банальных комплиментов и неуклюжих движений мы ухитрились заказать себе новые порции пива. Официантка чуть не бегом кинулась от нашего столика, а мы продолжили процесс перехода от состояния упившихся до неподвижности в состояние нажравшихся вусмерть.
Через несколько минут Гарольд вспомнил, на чем остановился разговор, и пробормотал: