Она так резко остановилась, что вода с широких полей ее шляпы выплеснулась Никки на голову.
— Что я сказала? Не могу заставить себя? Потому что нужно пойти на жертву? Нет–нет. Это и есть вера, не так ли? Верить, даже когда не понимаешь.
Миссис Бисон вскинула голову к небу, ее глаза сверкали, и она не обращала внимания на капли дождя, падающие ей на лицо.
— Правда? — спросила Никки.
— Да, — ответила миссис Бисон и пошла дальше.
Вернувшись в «Зеленую гавань», Никки сразу поднялась наверх, пройдя мимо рабочих, которые полировали пол какой–то ревущей машиной. Она понимала, что во время их прогулки миссис Бисон приняла какое–то очень важное решение, пока только для себя, но вскоре она познакомит с ним и остальных.
В детской Отис встретил ее радостным лаем. Никки уложила его на спину, почесала ему розовый живот, потом шею, усадила рядом с собой на диван под окнами и включила лампу.
Дождь все еще лил, и Никки снова взялась за бумаги, которые достала из большого сундука.
Она нашла несколько писем, написанных девочкой родителям из летнего лагеря в 1955 году, статью, вырезанную из раздела светской хроники о вечеринке по случаю дня рождения, устроенной в «Зеленой гавани» в 1940 году. Отложив в сторону согнутые открытки и выцветшие фотографии, Никки увидела конверт со странным письмом. Она долго ничего не могла понять, но потом сообразила, что автор, некто по имени Элизабет, сначала писала как положено, а потом повернула листок длинной стороной к себе и принялась писать по написанному. Результат получился вроде бы нечитаемый, словно забор из колючей проволоки, положенный один на другой. Но Никки обнаружила, что при определенном наклоне листа вертикальные строки как бы уходят в тень, а горизонтальные, наоборот, становятся более яркими.
Письмо написано 4 января 1919 года. Элизабет писала о самом обыденном: о гостях, о новогодней вечеринке, о новой одежде и новой лошади. Но одна часть письма заинтриговала Никки:
«…я надеюсь, что твоя дорогая мама уже не так сильно расстроена, как прежде. Я смотрю на календарь и вижу, что прошел год с того дня, как лихорадка забрала крошку Фредерика. Такая трагедия. Но время, надеюсь, чуть притупило боль утраты».
Никки представила себе мать, молодую и прекрасную, в одном из длинных облегающих платьев, в каких ее запечатлели на фотографиях. С разрывающимся от боли сердцем она сидит у постели больного ребенка и не может дать ему необходимое лекарство, потому что его еще не изобрели. Наверное, нет ничего ужаснее, чем наблюдать, как умирает твой ребенок.
Никки решила сохранить это необычное письмо и положила его на полку, рядом с фотографией сиамских близнецов.
Подошло время встречи с Кристал. Никки надела куртку и направилась в центр города. Вдруг над ее головой с ревом пролетели истребители. Никки содрогнулась и вспомнила предельный срок, установленный президентом: до конца ультиматума оставалось только три дня.
Город погрузился во мрак. Все дома стояли темные. На Березовой улице в одном особняке в окнах горел свет, а у крыльца стояла патрульная машина. «Господи, — подумала девочка, — они собираются заставить всех следовать правилам, установленным миссис Бисон».
Никки зашла в ресторан «Уютный уголок». В зале царил сумрак: верхний свет не горел, и темноту разгоняли горящие на столах свечи, что прибавляло уюта. Никки сразу заметила Кристал: она сидела за столиком у окна, спиной к двери, в компании высокого мужчины с маленькими усиками, должно быть, это был Лен, риелтор. Почему он оказался за одним столом с Кристал? Тетя не говорила, что они будут обедать втроем, к тому же тетя обещала ей, что выслушает рассказ о ее приключениях. Впрочем, у Никки поубавилось желания рассказывать.
Лен увидел девочку, стоящую у двери, и что–то сказал Кристал. Та повернулась и позвала:
— Никки! Мы здесь!.. Я разговаривала сегодня с твоей мамой, — сказала Кристал, как только Никки села за столик. — Она получила очередную открытку от твоего отца. Он не сообщил, где находится и что делает, но написал, что, возможно, вас ждет сюрприз.
— Наверное, он возвращается домой! — воскликнула Никки. — Я так рада!
Никки очень недоставало отца. Он называл ее «моя синичка», складывал для нее из бумаги самолетики. Ах, если бы он сидел сейчас за этим столиком!