Последние два часа в открытое окно вагона текла такая душистая, такая лунная тосканская ночь, что когда поезд с внезапным ревом, грубо и свирепо тормозя, вошел под крышу флорентийского вокзала, Чайковский со страхом и ужасом выглянул на перрон, чтобы в свете коптящих фонарей узнать того, кто должен был его встретить. Алеша крикнул носильщика, и они стали выгружать из купе корзинки, баульчики, зонтики, портпледы, картонку с цилиндром, модный чемодан – весь мелкий багаж русского путешественника.
– Петр Ильич! Надежда Филаретовна приказала мне вас встретить.
– Владислав Альбертович!
Это был Пахульский, скрипач, один из музыкантов ее трио.
– А я, представьте, ищу дворецкого, знакомого мне по Москве.
– Он встречает Лидию Карловну с семейством. Она приехала тем же поездом, что и вы.
Они пошли к выходу.
– Надо бы извозчика или двух?
– За вами выслано ландо.
Город в этот час был безлюден
– У нас тут недавно было очень весело: гостил Гумберт со своей Маргаритой и двором. Иностранцев – туча.
Петр Ильич забеспокоился.
– Но теперь все вошло в колею. Только в Кашине, на гулянье, блеск умопомрачительный. Один американец катается цугом на 12 лошадях. Театры полны.
– А что ставят в опере?
– “Сальватор Роза”.
Через Порта Романа они выехали за город. Это была дорога на Сан-Миньято, и тут был снят для него дом.
Когда она в письме спросила его, не хочет ли он “принести ей жертву” – прожить месяц во Флоренции, – само собой разумеется, она наймет ему дом, абонирует рояль, он не будет видеть никого, если не захочет, – он ответил согласием, и так была снята вилла Бончиани на виале деи Колли. Сама Надежда Филаретовна с семейством жила в полуверсте. Это был дворец некоего Оппенгейма, женатого на дочери флорентийского банкира и сенатора, выстроенный лет тридцать тому назад на английский лад. Сначала ей показалось неудобным его расположение: спальни были в первом этаже, приходилось несколько раз в день подниматься по лестнице, что ей становилось все труднее, но остальное было превосходно: сад был в цветах, несмотря на конец октября; в зале прекрасно звучал рояль; внизу был даже бильярд, на котором вечерами упражнялись мальчики, а репетитор играл великолепно. Часть прислуги была итальянской, часть она везла с собой; дворецкий был выписан из Москвы.
Она предлагала ему на выбор: квартиру в городе или дом возле себя. Он выбрал второе. И теперь, когда пара серых, с подстриженными хвостами лошадей остановилась у крыльца и лакей, тоже в серой ливрее, спрыгнув с козел, распахнул низенькую дверцу, Петр Ильич на мгновение замер, спустив ногу к подножке: ему показалось, что лучшего места в мире нет и никогда не захочется.
Внизу был ресторан – пустующий в это время года и закрытый изнутри деревянными ставнями. Пинии и пальмы сада под лунным светом казались сделанными из воды и серебра. Дом был двухэтажным, и насколько можно было заметить – на плоской крыше его была устроена терраса.
– Завтра вы увидите оттуда монастырь, кампосанто, Аппенины, – сказал Пахульский.