Книги

Высшая степень обиды

22
18
20
22
24
26
28
30

Какое-то время после разговора я просто сидела в тупом ступоре, не понимая, что делать. Что-то постоянно уводило мысли в сторону. Я вспоминала о том, что Света всегда очень спешила сделать все свои дела одним днем. Я пару раз приглашала ее к нам переночевать, но не уговаривала и не настаивала.

Это были издержки образования, наверное, да и характера тоже. Человек формулирует мысль при помощи речи, и я привыкла принимать во внимание личное мнение, осознанно сформулированное другими людьми. Сама отвечала по существу и принимала как факт то, что говорят мне. Поэтому, если я говорила – нет, а меня начинали уговаривать или переубеждать, это всегда вызывало внутренний протест. Если я сказала свое «нет» русским языком и внятно, то на каком основании кто-то считает, что я сделала это, не подумав? И что он лучше меня знает, как мне лучше поступить?

Поэтому я спокойно приняла отказ Светы заезжать с ночевкой – как обоснованный ее разумностью и личными обстоятельствами, о которых я могу и не знать. Поэтому и не настаивала…

Сейчас меня бросало то в жар, то в холод… Нужно было что-то делать. Сегодня была суббота и выходной день. Усольцев должен уже вернуться с моря. В этот раз он ходил в качестве наблюдателя при новом командире. Но сейчас я могла думать только о том, что он где-то там – на севере, когда так нужен мне здесь. Эти мысли вызвали бессильный протест, досаду и расстроили, как никогда до этого. Как-то уговорила себя, что я все же самостоятельный взрослый человек. И что нужно делать в первую очередь, тоже сообразила – звонить Артему. Он помолчал, а потом ответил потухшим голосом:

– Сиди ровно. Сроки обозначили?

– Не знаю… нет, кажется. А как обычно бывает? – растерялась я еще больше.

– Я скоро буду, никуда сама не езди.

– Нет, Тема! Пожалуйста – только на поезде, – взмолилась я.

– Само собой… заносы везде. Позвони своей матери. Блять… пацана жаль, – отключился он.

И до меня вдруг дошло и почему-то только сейчас. Только спустя минут двадцать после того звонка я сообразила… Света, Светка… Светочка Антонюк, как звали ее учителя – светлый человек, приятная во всех отношениях женщина с черной зарубкой на карме – не иначе. Потому что и бабка ее, и мать, и она сама были матерями-одиночками – будто действительно есть проклятие безбрачия и их-то оно и настигло. А теперь Светы больше не было. В это трудно верилось, мозг отказывался принимать этот факт, и в то же время я все осознавала, но как-то отстраненно и вяло.

А с помощью Артема поняла еще одно – наверное, не менее страшное. Вот он сразу сообразил – мигом, что Гриша остался совсем один, и его сейчас заберут органы опеки – а кто еще? Заберут в детдом. Как происходит такая процедура, и как именно эти органы узнают о необходимости таких действий, я не знала.

Зато ясно вспомнился мальчишка, уснувший на полу среди игрушек, его легкое теплое тельце, детский запах… Для меня запахи играли большую роль в личном восприятии мира. Может, виноваты негритянские гены, которые, казалось мне – были ближе к животным. Или нет... Но я получала свои ощущения при знакомстве с человеком не только от общения с ним, созерцания его внешнего вида, но и от запаха. По принципу – свой-чужой, нравится-не нравится. Дико, наверное, но так было – запах квартиры на севере, дома в Новой Рузе, кожи Усольцева, моих детей, цветов, даже Таси… и светлых волосиков мальчишки, которого я меньше минуты подержала на руках, – запахи в числе прочего создавали мое мироощущение, и далеко не в последнюю очередь.

Вспомнила фотографии из смартфона Светы – смеющуюся мордашку… и вот тогда стронулось и осозналось – и последствия для Гриши тоже. Я выпила воды, проглотила таблетку, измерила давление – именно в такой последовательности… дошло и это тоже. А еще то, что мне срочно нужна помощь. Не медицинская – нужен был разумный совет, чтобы принять разумное решение. Чтобы определить рассудочно, трезво и без лишних, мешающих эмоций – что будет лучше, а что хуже для Гриши? Мне нужен был совет Усольцева. На данный момент я не знала другого человека, к которому могла с этим обратиться – не к Паше же? И не маму же пугать? И я позвонила.

Пришлось ждать около часа, пока он перезвонил. Так могло быть, если он находился на совещании – тогда сложные, да и любые другие телефоны оставляли у дежурного по штабу.

У меня оставалось еще время подумать. Что касалось похорон… продрало меня ознобом. И я позвонила папе. Оказался жив-здоров… Что касалось похорон… то сейчас с этим просто – были бы деньги. Они есть. Нужно пойти в похоронное агентство и подписать договор на услуги. А до этого – опознать Свету, а зачем это, если при ней документы? Думать об этом было страшно. В самый пик этих размышлений позвонил Виктор:

– Был в штабе, Зоя. Я соскучился, а тут куча бумаг на подпись – акты… разная хрень – не вырваться в эти выходные, – сожалел он, – ты дома сейчас?

– Витя, ты нужен мне здесь. Скажи… если это жизненно важно, ты сможешь как-то… отпроситься? – ровным, почти безнадежным голосом спросила я.

– Насколько важно? – насторожился он.

– Одному маленькому мальчику, который остался сиротой… совсем. Ему четыре года, – прошептала я, – и я не знаю, что делать, Витя. И не делать тоже не могу. Мне нужен ты! – почти сорвалась я, сдерживая странное клокотание в груди.

– Перезвоню через час, может – раньше, – помолчав, ответил Усольцев, – но, Зоя… мне нужно указать основание для рапорта. Что это?