– Спасибо! – Мужик подбежал к двери и быстро залез в машину.
Кстин вернулся на свое место.
– Ребята, этот товарищ – всемирно известный писатель-почвенник. Я считаю, славному четвертому экипажу просто необходим собственный летописец. Иначе кто сохранит в веках память о наших подвигах?
– Почвенник, ети его мать, – приветствовал Мезенцева Володя. – А чего он под машину лезет, если почвенник?
– Ну, это не моя тайна, – загадочно сказал Кстин. Выдержал паузу. – Но вам я по секрету скажу. У нашего летописца кто-то умыкнул Музу. Унес на мотоцикле, почти как Юпитер – Европу. Вот он и мечется теперь – в поисках вдохновения. Поможем человеку? Спасатели мы или нет? Володя! – обратился он к водителю. – Три гудка! Отчаливаем.
Уазик заурчал и тронулся с места.
– Так вот, повторяю специально для вас, – мрачно сказал Пастухов, потирая висок. Шишка росла прямо под его пальцами. – В институте я хотел быть психиатром.
Он помолчал. Все затаили дыхание, ожидая продолжения.
Пастухов окинул взглядом крепкую фигуру «почвенника».
– Но, к счастью, вовремя передумал. – Пастухов взял журнал и вновь принялся рассматривать картинки.
Десять часов пятьдесят восемь минут. Район двенадцатого километра шоссе Таруса – Калуга.
Командир «Ми-8» сидел и, не отрываясь, смотрел в нижний фонарь кабины. Сколько это продолжалось, он не знал. Все приборы вышли из строя, контрольные лампочки мигали, как цветомузыка на деревенской дискотеке, стрелки крутились и бегали туда-сюда, без всякого порядка. И еще... Этот треск в наушниках.
Он с ним разговаривал. Хотел что-то сказать. Быть может, что-то очень важное, но пилот не понимал, что именно.
Он прирос к креслу и уже не чувствовал своего тела. Впечатление было такое, будто он на сверхзвуковом истребителе резко набирает высоту: тело плющит от неимоверных перегрузок, в висках стучит, перед глазами – красная пелена...
Он слышал, как сгустившаяся кровь медленно, толчками, пробирается по вздувшимся сосудам.
Он не мог уяснить, что происходит. Что вдруг такое случилось? Где-то далеко, на заднем плане сознания (мысли тоже ворочались в голове с отвратительным скрежетом) он понимал, что вроде бы все нормально. Обычный летний день, на небе ни облачка, летное задание – не бей лежачего, и никаких перегрузок не должно быть и в помине. Но его ОЩУЩЕНИЯ говорили совсем о другом.
Неимоверная тяжесть навалилась, как асфальтовый каток, и этот загадочный треск звучал, как последние слова, произнесенные над гробом.
В какой-то момент он понял, что ждать больше нечего. Надо попробовать посадить машину. Куда угодно, как угодно, но попробовать!
И не смог шевельнуть рукой. Капли вязкого пота катились по спине, волосы на голове встали дыбом, глаза выкатывались из орбит, и к горлу подступал отвратительный комок тошноты.
А этот треск... Он все чувствовал. Он все знал наперед. Он мелодично стрекотал прямо в ухо, и невидимая рука еще сильнее вжимала пилота в кресло. Наконец тяжесть стала настолько невыносимой, что он едва мог дышать. И в эту секунду мысли о благополучном избавлении пропали навсегда. Теперь он видел только один выход. И торопил его.