Назревал скандал, но тут откуда-то из тыла колонны вынырнул отряд гвардейских жандармов, прибывший для выяснения причин остановки войск.
Пехота двинулась дальше, капитан Анри Люмьер быстро рассказал начальнику жандармского разъезда о некоем князе Трубецком, которого нужно настигнуть и изловить… обязательно живым, господа, обязательно живым.
— …Что?.. Да, с ведома штаба, конечно… Под личную ответственность капитана Анри Люмьера… Десятка вполне хватит, русских всего двое… но они исключительно опасны… и важны… и доставьте этого раненого беднягу в лазарет, только обязательно запишите… прикажите, чтобы кто-то из штабных… да, сошлитесь на меня… чтобы кто-то из писарей в штабе корпуса записал его рассказ об этом самом князе Трубецком… насколько получится, подробно… а я с жандармами отправлюсь в поместье местного поветового маршалка Комарницкого… Да, если что — разыскивайте меня там. Это неподалеку… Всего два или три лье по дороге на восток, а там можно уточнить у селян… Удачи вам, господа…
Люмьер отобрал у кого-то из жандармов палаш и пистолет, вскочил в седло, выругавшись от боли, пронзившей все тело. Капля крови снова повисла у капитана на подбородке, но никто ему об этом не сказал, а сам он не заметил… или не обратил на это внимания. «Вперед!» — и небольшой отряд бросился по дороге, вначале вдоль обочины, а потом, когда обогнал колонну пехоты, посреди тракта.
Капитан молча скакал впереди, подгоняя лошадь ударами каблуков, жандармы следовали за ним также молча, не переговариваясь и не пытаясь строить каких-то предположений. Двое жандармов переглянулись — и дальше скакали по бокам капитана, готовые подхватить того, если он потеряет сознание.
Русские поехали к Комарницкому, думал капитан, борясь с приступами тошноты и головокружением, и только бог знает, что там сейчас произойдет. Они о чем-то таком переговаривались во дворе мызы, Люмьер подслушал, припав ухом к окну.
Как это сказал сумасшедший князь? Нет, вначале сказал ротмистр, что неплохо бы расплатиться за гостеприимство, и вот тогда князь сказал: «Заедем, пусть расплатится…» — и что-то про деньги. И если в устах гусара все это могло быть лишь болтовней, то князь, похоже, склонности к пустым словам не имел.
Люмьер тронул рану на щеке, мельком глянул на кровь, оставшуюся на пальце, и скрипнул зубами. Он даже представить себе не мог, что именно собирается сделать с Трубецким, когда настигнет и схватит… Ладно, успокоил себя капитан. Все будем делать по порядку. Вначале — пан Комарницкий. Не исключено, что он и его люди сами справились с русскими, сунувшимися в это осиное гнездо. Насколько знал Люмьер, Комарницкий собрал отряд в два десятка сабель из своих слуг и бедных шляхтичей повета. Мог собрать и больше, но это в случае особой необходимости. А для того чтобы хватать отбившихся от строя русских да нападать на армейские обозы, двадцати верных бойцов вполне хватает.
Не исключено, что ротмистр и князь уже схвачены. Или даже убиты. Это будет плохо, капитан сам хотел поговорить с Трубецким. Смотреть ему в глаза и видеть, как уходит спесь, как остается только ужас… только ужас.
Потянуло дымом, капитан подал команду на всякий случай приготовиться, жандармы, растянувшиеся во время езды вдоль дороги, подтянулись вперед, изготовились к бою. Но драться не пришлось — дымил сгоревший мост.
Переброшен он был не через реку, а через довольно глубокий овраг с крутыми стенками. Прогоревший настил уже рухнул на дно оврага, деревянные опоры, сделанные из мощных бревен, все еще дымили.
Капитан выругался, остановив коня.
Перевести коней тут было невозможно, животные переломали бы ноги.
Это чертов князь, пробормотал сквозь зубы капитан Люмьер. Это — чертов князь. Капитан понимал, что это похоже на бред, но князь становится навязчивой идеей, мост мог сжечь кто угодно, любой казачий разъезд… или кто-то из местных жителей, решивший, что раз война, то можно творить все, что угодно. Капитан это понимал, но не мог избавиться от назойливого голоска, постоянно звучавшего в его мозгу: «Чертов князь, чертов князь… чертовкнязьчертовкнязьчертовкнязьчертовкнязь…»
Они смогли перебраться через овраг, потеряв почти час на поиски переезда.
Люмьер уже больше не боялся, что Комарницкий схватит русских первым. Капитан уже надеялся на это, понимая, что слишком далеко отстал от князя и ротмистра и что теперь только чудо может помочь ему в погоне…
Лишь бы Комарницкий… лишь бы Комарницкий…
У поворота с главной дороги на лесную, ведшую к дому Комарницкого, один из жандармов заметил тело, валявшееся в кустах. Его не прятали, просто оставили там, где человек умер. Мужчина лет тридцати, крепкий, с обветренным лицом, с длинными вислыми усами, был убит… нет, покачал головой Люмьер, спрыгнув с коня. Да, у мужчины была рана на боку, глубокая, давшая много крови, но умер он не от нее. Его не просто убили, его замучили. Во рту был кляп, руки связаны кожаным ремешком за спиной.
Одежда на груди разорвана, и на теле были видны следы от клинка: нож, кинжал или сабля — неважно, кто-то наносил неглубокие раны, местами сдирая кожу. Его пытали. Допрашивали.
Капитан принюхался — пахло кровью, но был слышен еще запах — мерзкий запах рвоты. Чуть в стороне. Трава была здесь примята, видны были следы лошадей. Кровь, над которой с противным жужжанием летали мухи. И еще тело, брошенное на этот раз подальше в кусты. Этого почти не пытали, всего несколько легких порезов на руках и лице. И рана в груди, там, где сердце. Лужа рвоты — беднягу стошнило то ли от боли, то ли от страха, такое капитан часто видел при допросах партизан в Испании.