— Ты очень страдаешь?
— Бывает хуже. Мы с Серхио назвали разные по силе приступы боли именами боксеров, самый сильный — это Майк Тайсон.
— А самый слабый?
— Микки Рурк.
Она засмеялась, и мне показалось, что ее веселый смех частично растопил боль, металлом вонзившуюся мне в спину.
100, 93, 86, 79, 72, 65, 100, 93, 86… Временами боль просыпается, как молния или шторм, а потом стихает. Трудно не думать, когда она вернется. Потому что именно боль держит меня. Она не распространяется на все тело. Атакует местами, от плеч до талии. Это не похоже на нож или скальпель. Больше напоминает стержень шариковой ручки, который втыкают изнутри и медленно двигают справа налево и спереди назад, пока головка стержня не сломается и не застрянет в моем теле. Если демон, который меня так мучает, находится внутри, его можно принять за ребенка, из-за его по-детски неловких движений. Именно поэтому я не могу долго переносить эту боль. Я не считаю ее своей внутренней, но и не могу сказать, что она нападает извне. Что-то изощренное разрушает мое тело, что-то такое, что невозможно перенести, просто сжав зубы. Слезы невольно фонтаном бьют из моих глаз, слизь и слюни текут из носа и рта, я плачу, как ребенок, и ничего не могу с этим поделать. При этом мне кажется, что меня окружает толпа людей, которые насмехаются и издеваются надо мной.
Елена продолжала вести машину, она приоткрыла окно. Дождь прекратился, как только мы покинули Нью-Джерси, солнце проглянуло сквозь тучи. Ветерок, проникающий через приоткрытое окошко, доносил до меня легкий запах Елены. Это не был запах туалетной воды, но легкое благоуханье от макияжа, мыла и утреннего шампуня.
Мне казалось, что этот чистый и мягкий аромат защищает меня. Эта мысль немного освободила меня от страха новых страданий и чувства беспомощности, от ощущения, что я — объект всеобщих насмешек.
100, 93, 86… 100, 93, 86… 100, 93, 86… В конце концов я уснул, считая. Ужасно беспокойным сном, но даже так я уже давно не засыпал днем. В последние месяцы в лечебнице мне никак не удавалась сиеста. Возможно, мягкое покачивание микроавтобуса усыпило меня.
Когда я увидел огромное панно с изображением лежащей женщины с сигаретой в зубах, извещавшее, что мы в Вирджинии, меня охватил ледяной озноб. Я совсем перестал чувствовать свои ноги и руки, и мое сердце словно превратилось в камень. Неприятно пахнущий холодный пот покатился с висков, по груди и низу живота.
— Елена, Елена, мне очень плохо!
— Понятно, — сказала Елена, — сейчас остановимся, я поищу гостиницу.
Солнце клонилось к западу, Елена то и дело подносила к губам бутылку с минеральной водой. Она тоже устала.
Вирджиния-Бич. Гряда гостиниц на берегу моря.
Нам отказали в трех. Если бы даже у нас был забронирован номер, они все равно не пустили бы нас переночевать. Нам объяснили, что таковы правила.
«Добро пожаловать на Вирджиния-Бич, всемирный курорт».
Портье распахивает перед Еленой дверь и расплывается в улыбке.
— Мой друг серьезно болен, ему нужно помочь выйти из машины, — говорит Елена бесцветным голосом.
— Никаких проблем, мисс, не беспокойтесь. Вы в Вирджинии, в краю улыбок и друзей.
Портье раскатисто хохочет наигранным смехом, от которого дрожат пальмовые ветви.