Азирафель радостно ухнул, схватил подвернувшуюся под руку гирлянду сосисок и огрел ими Кроули. Тот в ответ запустил в него пирожным со взбитыми сливками.
— Эй, в четырнадцатом веке еще не пекли таких пирожных!
— Не все ли равно, какой сейчас век? — мимо уха просвистел целый торт.
— А и впрямь, — согласился Азирафель, посылая в полет крупную розовую зефирину. — Да здравствует Карнавал!
— …Очень шумно. И слишком много людей. Придется навести порядок.
Лишь двоим из сотен, собравшихся на площади, было дано услышать этот спокойный холодный голос. И двое замерли, видя одно: встал над площадью белый конь со всадницей в золотой короне. У ног коня черным ковром копошились крысы.
Глава 7. Как следует выглядеть ангелам?
Январь не торопился со снегом. В первые дни зимы припорошило белым мост Сен-Бенезе, пологий берег Роны, кусты облетевшего орешника у воды, но недели две спустя наползла с моря теплая сырость, за ночь сожрала весь снег, и на целый месяц в Авиньоне наступила весна не весна, зима не зима, а что-то слякотное, мутное, с низкими пухлыми тучами и редким бледным солнцем.
На берегу, там, где орешник рос погуще, остановились табором сицилийские паломники. В городе на постоялых дворах дерут три шкуры, да и ограбить могут запросто. Ничего, ночи пока не морозные, войлочные одеяла теплые, костер жаркий: переночуем, не впервой!
Распряженные мулы разбрелись по берегу щипать прошлогоднюю траву. В котле над костром забулькала похлебка, утомленные путники потянулись к огню. Один из паломников, изможденный молодой мужчина, тяжело закашлялся и провел ладонью по блестящему от пота лбу.
— Ты, видать, совсем расхворался, Джанни, — участливо заметил кто-то. — Иди похлебай горячего.
— Знобит что-то, — подтвердил Джанни. — И дышать тяжело.
Позже, отойдя за малой нуждой в кусты, он нащупал в паху странные выпуклости, которых вчера, вроде бы, не было. Наутро они превратились в плотные шишки, и точно такие же обнаружились подмышками. К вечеру у Джанни усилился жар и начался бред. На следующий день слегла в такой же лихорадке одна из паломниц.
Приглашенный из города лекарь, едва увидев почерневшие опухоли размером с куриное яйцо, отшатнулся в ужасе и поспешно ушел, если не сказать сбежал, бросив напоследок совет протирать подмышки уксусом. В тот же день, не сказав никому ни слова, он со всем семейством уехал из города.
Паломники ходили в церковь, на базар, в лавки, хотя с каждым днем заболевших среди них становилось все больше. Здоровые, как могли, заботились о хворых: усердно молились и жертвовали последние гроши в храмы.
Но уксус не помог. Не спасли ни молитвы, ни прикладывание частиц мощей святых: весь покрытый багровыми и черными пятнами, в бреду и жару Джанни умер через три дня, и его похоронили на городском кладбище. Вслед за ним скончались еще пятеро, а заболели сразу пятнадцать — все, кто отправился в Авиньон из Сицилии.
В зеленоватой воде Роны отражался сооруженный из оглоблей и одеял шатер, из которого больше никто не выходил. Отощавшие мулы понуро бродили между пустыми повозками.
На травянистой кромке, там, где мерно плескалась мелкая волна, стоял белоснежный конь. На нем восседала красавица в золотой короне. Доставая макушкой ей до локтя, рядом возвышалась человеческая фигура в длинном черном плаще с глубоко надвинутым капюшоном. Зеркало воды перед ними оставалось пустым.
— Ты не думал о том, чтобы нанять помощника? — поинтересовалась красавица.
— ПОКА Я И САМ СПРАВЛЯЮСЬ.