- Сир, ещё не поздно принять решение…
«Удача», - подумал Фрамер. – «Или повод поверить в богов».
Трибуна Лабрика, командовавшего вспомогательной когортой, орк откровенно недолюбливал. Молодой, здоровый, но скользкий донельзя – сидит на сытой и доходной должности. От вида крови, поди, в обморок свалится, как девка какая-нибудь... Одно слово – сынок богатеев. Не нобилей – купцов, но от того не лучше. У вчерашних лавочников, которые невесть с чего разбогатели, гонору как раз побольше бывает, чем у аристократов с вековой родословной.
Беда у него сейчас, конечно, знатная – так усердно паковал добро, «непосильным трудом» нажитое, что не успел вместе с гражданскими свалить. Теперь вот ратует за то, чтобы в бой не ввязываться, а как-нибудь договориться с теми же дикими. Ну, откупиться, например…
Вот же кретин.
Как есть кретин, раз до таких лет дожил, а не знает, что от варваров не откупаются. Потому что откупаются только слабые, а перед слабым слово держать не нужно – слабого нужно до исподнего обирать.
- Сир Лабрик, - сухо произнёс Фрамер. – И что же это за решение, по-вашему?
Формально они были равны – трибун и трибун. Но даже трибун когорты новобранцев выше трибуна вспомогательной когорты. Но – неофициально. Так сказать, последний пережиток древних времён, когда существовала иерархия центурионов внутри легиона…
Однако приказать Лабрику ничего нельзя. Слушаться – тоже, но слово боевого офицера, что потом и кровью выслужился за три десятка лет безупречной службы до полутысяцкого всегда будет выше слова какого-то шакалья из тыла. Даже несмотря на то, что этот трибун – уор. Или – в особенности потому что этот трибун уор.
Орков до сих пор неохотно брали в легионы. Во вспомогательные части, дружины, городскую стражу – спокойно, но не в легионы. Немногочисленные исключения – взятые в качестве выкупа кровью и полностью романизированные сыновья риксов. Таких немного, но они становятся центурионами и трибунами. За две сотни лет такой практики – ни одного случая предательства.
Фрамер был как раз из таких. Уор по крови, имперец по духу. Родителей никогда не знал, вместо родителей были наставники в военном приюте – строгие, но справедливые. И понимающие. Это не обычный сиротский приют, где всякая дрянь порой творится – заложников и детей погибших легионеров растили отставники, растили как собственных детей. И воспитанники за своих наставников были готовы глотки перегрызть.
Конечно, на совершеннолетие трибун получил своё личное дело, где было всё о том, откуда он… Но предпочёл сжечь, не читая. К чему забивать себе голову всякой дурью? Нет у него ничего общего с какими-то северными варварами. Не были они его семьёй и никогда не будут – вся его семья вышла из стен военного приюта, да почти вся упокоилась в земле от Закатного материка до Тёплого Берега.
- Сир, каждый здесь стоящий понимает, что нам не выстоять против многократно превосходящего противника, - веско сказал Лабрик. – Под угрозой даже Дорпат, что уж говорить о нас? Я считаю, что пока ещё есть время, нам нужно попытаться спастись… спасти хотя бы часть подразделения.
Фрамер досадливо скривился. Но про себя.
Лабрик был трусом, но производил хорошее впечатление. Когда он говорил – он говорил вполне разумные вещи, говорил вещи, в которые верилось. Не вызывал он отвращения, как некоторые. Он был скользким, да, но скользким настолько, чтобы сойти за своего парня.
- Здесь сотни раненых, - сухо произнёс Фрамер. – Вы предлагаете их бросить?
- На войне не обойтись без потерь, – развёл руками Лабрик.
А вот это он зря.
- Мы не Тёмные, мы не приносим жертв, - отрезал орк. – Мы умираем в бою, но не под жреческим ножом. А вы, сир Лабрик, предлагаете не потери, но именно жертву. Гекатомбу.
- Если слабый ценой своей жизни спасёт…