Профессор стал и видным общественным деятелем: активно участвовал в созыве Пироговских съездов русских врачей, был организатором 12-го Международного конгресса врачей и его хирургической секции в Москве (1897). Ему принадлежит инициатива проведения Съезда русских хирургов – организатором и председателем первого из них Склифосовский и стал (1900).
Он также стал сопредседателем-соредактором журнала «Хирургическая летопись», соредактором и основателем «Летописи русской хирургии». Способствовал строительству новых клиник на Девичьем поле (теперь – клиники 1-го Московского медицинского института). Воспитал немало учеников и последователей – Траубера, Кузьмина, Спижарного, Сарычева, Яковлева, Земацкого, Ауэ, Яновского, Чупрова и многих, многих других. Был назначен директором Клинического Еленинского института врачей и заведующим одним из хирургических отделений института. Там и работал до 1902 года, обучая практической хирургии провинциальных врачей, съезжавшихся со всех концов России. Потом по болезни вышел в отставку и уехал в свое имение (было уже и имение) в Полтавской губернии. Интересно, что Склифосовского можно назвать и одним из первых «моржей» России: и в Москве, и в Петербурге, и у себя в имении он купался и зимой.
Умер он 13 декабря 1904 года и похоронен на месте Полтавской битвы.
Смело можно сказать: жизнь удалась. За 12 лет Склифосовский участвовал в четырех войнах, сплошь и рядом оперируя буквально в двух шагах от мест сражений. Бывал под австрийскими, французскими, турецкими пулями, но не получил ни малейшей царапины. Знаменитость медицинского мира, профессор, генерал медицинской службы, кавалер российских и иностранных орденов – карьера всю жизнь шла гладко, без малейших неприятностей.
Имение, наконец. С какой стороны ни посмотри – блестящая карьера для мальчишки из сиротского приюта.
Но вот судьба его родных и близких… Я не особый любитель всей и всяческой мистики, но все равно порой так и подмывает предположить, что какой-то злобный черт на свой поганый лад, уравновешивая блестящую карьеру Склифосовского, буквальным образом косил его близких…
Первая жена Склифосовского умерла от тифа в 24 года, и с ней – трое их детей. Судьба трех сыновей от второй жены, той самой Софьи Александровны, оказалась трагической: в 1900 году в полтавском имении Склифосовского «Отрада» застрелился сын Володя – связался с какой-то террористической организацией, потом попытался от нее отойти, но что-то не ладилось, и молодой человек увидел для себя единственный выход… По дороге на похороны у великого врача случился первый инсульт, за ним последовали еще два, что его здоровье и подкосило навсегда. Пришлось уходить в отставку. Вскоре умер от туберкулеза второй сын, Константин, на Русско-японской войне погиб третий, Николай. И, наконец, в 1919 году, когда полупарализованная Софья Александровна и дочь Ольга оставались одни в «Отраде», туда ворвалась какая-то мутная банда, ограбила имение и зарубила шашками обеих женщин, так что род Склифосовских пресекся.
История эта до сих пор остается непроясненной. Иные авторы грешат на красных, которых якобы разъярил висевший на стене портрет Склифосовского в генеральском мундире.
Что ж, Красная армия в 1919 году особой дисциплиной не отличалась, от нее сплошь и рядом откалывались части, превращавшиеся в самые натуральные банды (Григорьев и другие). Но в том году по Полтавщине бродили и петлюровцы, и «курени» многочисленных «батек», Петлюре подчинявшиеся чисто номинально, и, наконец, совершенно безыдейные шайки. В общем, надежных свидетелей нет, расследования в тот шалый год никто не вел, история остается туманной…
После революции медицинский факультет Московского университета, которым много лет руководил Склифосовский, был отделен от университета, назван «1-м мединститутом» и переехал на Девичье поле, в те самые клиники. Институт при этом почему-то был назван именем… Сеченова. Сеченов, конечно, выдающийся ученый, но главная заслуга в создании клиник, безусловно, принадлежит Склифосовскому.
Память о Склифосовском увековечена в наименовании знаменитой Московской больницы скорой помощи, где ведется и научно-исследовательская работа. Вот только сам Николай Васильевич ни малейшего отношения к постановке в России скорой помощи не имел…
Глава четырнадцатая
Учитель великих
Так уж получилось, что фамилия врача Федора Иноземцева известна гораздо меньше, чем имена тех, что были его учениками: И. М. Сеченова, Н. В. Склифосовского, Г. А. Захарьина, Н. Ф. Филатова. Нешуточное влияние Иноземцева испытал и сам С. П. Боткин.
Федор Иванович Иноземцев родился 12 февраля 1802 года в одной из деревень Калужской губернии. Судьба его отца в точности повторяет судьбу героя знаменитого стихотворения Лермонтова «Мцыри»: во время очередной русско-турецкой войны граф Бутурлин вывез с Кавказа чем-то приглянувшегося ему мальчика. Кем был мальчик, «персиянином», турком или сыном кавказского горца, так и останется неизвестным. Отец умер, когда Федору было двенадцать лет, а о матери нам вообще ничего не известно: сам Иноземцев не рассказывал о ней никогда и ничего.
Видя, что мальчик растет умным и сообразительным, с ним стал заниматься священник местной церкви – учил чтению, письму, началам Закона Божьего. Образование Федор продолжал в Харькове – сначала в уездном училище, потом «казеннокоштным» учеником губернской гимназии, где учитель В. М. Черняев (позднее – известный ученый) привил мальчику любовь к естествознанию, особенно к ботанике. В 1819 году Иноземцев поступил в Императорский Харьковский университет. Учеба не пошла – дело в том, что собственными средствами Иноземцев не располагал, стал опять-таки «казеннокоштным», а тем, кто учился на казенный счет, порой приходилось выбирать будущую профессию не по собственному желанию, а по воле начальства. Иноземцева, уже прочно собиравшегося связать жизнь с медициной, определили на факультет словесности, к которой он ни малейшей тяги не испытывал. А потому лекциями и семинарами откровенно пренебрегал и в результате был исключен с третьего курса «за шалости». Однако в 1826 году ему удалось «восстановиться» в университете, поступив как раз на медицинский факультет. Вот там он учился весьма успешно, без прогулов и «шалостей». Большая заслуга в этом одного из профессоров, Еллинского, отличавшего способного ученика. Уже на втором курсе Иноземцев штудирует лекции, предназначенные для третьего и четвертого курсов, чему Еллинский не только не перечит, наоборот, поощряет. На третьем курсе Иноземцеву доверили провести самостоятельную операцию – ампутацию голени, а там и еще несколько других.
Тут как раз и появился знаменитый указ Николая I, о котором я уже писал, – о создании в Дерпте Профессорского института для прирожденных русских. Успешно сдав экзамены, в Дерпт отправился и Иноземцев. Там он прожил четыре года в одной комнате с Пироговым, но дружбы меж двумя будущими корифеями медицины не возникло, скорее уж наоборот. Пирогов вспоминал впоследствии: «Наши лета, взгляды, вкусы, занятия, отношения к товарищам, профессорам и другим лицам были так различны, что, кроме одного помещения и одной и той же науки, избранной обоими нами, не было между нами ничего общего».
По правда говоря, со стороны Пирогова дело было еще и в банальной зависти, в чем он откровенно признался в своих дневниках, хотя и назвал ее «скверным чувством». Пирогов еще ровным счетом ничего не сделал в медицине, а Иноземцев, ученик знаменитого Еллинского, уже провел самостоятельные операции. Пирогов сам писал: «Он был несравненно опытнее меня и более, чем я, приготовлен».
Имело место и то, что сегодня мы назвали бы «психологической несовместимостью». Очень уж разные были люди. Пирогов – замкнутый, в чем-то даже нелюдимый, практически все время отдавал штудированию научных трудов. Иноземцев – полная противоположность: весельчак, душа компании – элементарно мешал Пирогову заниматься, собирая в их общей комнате развеселые вечеринки. Приходили, как на подбор, будущие знаменитости, ставшие впоследствии профессорами Московского университета: правовед П. Редкий, физиолог А. Филомафитский, филолог и историк Д. Крюков, терапевт В. Сокольский, политэконом и статистик А. Чивилев. Часто захаживали Владимир Даль, друг Иноземцева и Пушкина поэт Языков. Водки не было, но веселая компания долго гоняла чаи, дымила табаком, как три паровоза, за карточной игрой засиживалась за полночь. Пирогову приходилось нелегко – к тому же он табачного дыма на дух не переносил, как тогда, так и всю оставшуюся жизнь…
Как и Пирогов, Иноземцев, хотя и отдавал должное этим вечеринкам, учился серьезно, усиленно занимался физиологией, патологией, фармацией и, конечно, анатомией и хирургией. Прочитав несколько пробных лекций, он защитил в Дерпте докторскую диссертацию и два года стажировался в Европе у лучших тогдашних европейских хирургов: Грефе, Руста, Диффенбаха. Правда, Иноземцева поразило одно: эти светила хирургии не знали и знать не хотели… анатомии! На их операциях ассистировали специально приглашенные хирурги…