Книги

Сарыкамыш. Пуля для императора

22
18
20
22
24
26
28
30

В "контору" Листок возвращался с Авиловым. Сразу как Верховский в сопровождении начальника гарнизона покинули канцелярию, штабс-капитан отозвал ротмистра в сторону и тоном дружеским, но не терпящим возражения, объявил, что намерен лично побеседовать с сотником, и потому просил бы подвезти его.

В повозке сидели рядом, но разговор не клеился. Авилов с какой-то дурацкой улыбкой испрашивал об Оржанском, Листок, раздраженный этой улыбкой, невпопад отвечал. Конечно, он был благодарен штабс-капитану. На совещании — намеренно или нет — тот дважды спасал его от генеральского гнева. Но что-то Алексея Николаевича раздражало в нем. Это уверенное в себе спокойствие, эта идиотская ухмылка… Терло и то обстоятельство, что этот моложавый пехотный штабс-капитан — а не жандармский штабс-ротмистр, как это было обычно, — оказался его, жандармского ротмистра, прямым начальником, и не иначе как по протекции… Но более всего Листка тревожило то, что этот начальник ехал по душу сотника. Где-то теперь Оржанский? Предупредить его он не сумел — звонить с комендатуры по такому поводу было не с руки. А штабс-капитан, как назло, всю дорогу только и делал, что со зловещей улыбкой расспрашивал о сотнике — кто такой, как попал в "контору", что делает сейчас, после отстранения от исполнения должности…

Уже проехали церковную площадь, выехали на Торговую. Вскоре показалась "контора"… И вот облегчение — Листок у крыльца разглядел фигуру казака! Оржанский стоял спиной — неподвижный, в черной бурке и мохнатой шапке, отчего казавшийся еще более могучим… Но что он, однако, здесь делает?

И тут Листок среди нескольких прохожих разглядел подходящего к нему солдата. Повозка уже подъезжала, когда ополченец — теперь это Листок видел ясно — приблизился, отдал сотнику честь, что-то сказал, и вдруг…

Как показалось Листку, где-то позади повозки раздалось подряд два хлопка, и сначала Оржанский присел на левое колено, схватившись за левое плечо, а следом, покачавшись, грохнулся навзничь солдат. Улыбка вмиг слетела с лица Авилова.

— Стреляли, что ли? — спросил он ротмистра, вертя головой.

Но Листок не ответил — на ходу соскочил с повозки и бросился к сотнику.

— Жив?

— Плечо… — морщась от боли, простонал Оржанский.

Листок метнул взгляд в сторону, откуда, как ему казалось, прозвучали выстрелы, и машинально, одним движением выхватив из кобуры "Смит и Вессон", бросился вдоль улицы за единственно удалявшимся прохожим, тащившим, точно муравей, увесистый тюк на спине. Почему именно за ним, этого Листок в тот момент сказать не сумел бы — вероятно, инстинктивно. Вероятно потому, что это был единственный, кто был позади сотника и удалялся, когда другие сбегались со всех сторон точно потревоженные муравьи… Он даже не успел сообразить, что стрелять, когда руки заняты тяжелой ношей, невозможно, что под тяжестью тюка незнакомец идет слишком медленно для убегающего с места преступления… Однако он нагнал его; схватив за плечо, рывком развернул и с искаженным от ненависти лицом воткнул ствол в грудь испуганному старику, ибо незнакомец, как ни странно, выглядел шестидесятилетним стариком.

— Стоять, мерзавец… — прошипел в седую бороду Листок.

Краем глаза он заметил, что Авилов склонился над сотником, а на помощь бежали Липнин и Росляков.

— Алексей — бегом в "контору"! — крикнул Листок издали, охлопывая левой рукой задержанного. — Вызывай караул, пусть оцепят квартал! И карету с ближайшего госпиталя!

Росляков на бегу развернулся и помчал назад. Яшка подбежал, также выхватил из кобуры револьвер.

— А ну, снимай баул! — приказал Листок, ухватившись левой рукой за мешок.

Старик безропотно сбросил ношу под ноги Яшки.

— Глянь, что там!

Яшка быстро ощупал мешок и принялся разматывать связывающий его узел.

— Сапоги, Алексей Николаевич, обувка всякая! Он поднял глаза на испуганно мигающего старика.

— Так это ж Башхиян, Алексей Николаевич, сапожник Гаро!