— Охо-хо, — вздохнула Александра Григорьевна, стягивая со спящего сына сапоги. — Вот нашел работу... Измотался весь, издергался. С гражданской живой пришел, так тут изничтожат...
Она застирывала грязные полы шинели, когда звякнула щеколда. Дверь распахнулась, и в кухню вошел паренек в туго перепоясанной солдатской шинели.
— Здесь живет старший милиционер Бирюков? — звонко спросил он.
— Ну, здеся, — пробурчала Александра Григорьевна. — Неужто опять на коня? Не дадут человеку поспать...
— Угадала, мамаша. Буди скорее...
— Я здесь, Миша. Иду... — поправляя на ходу ремень, на котором болтался наган в старенькой кобуре, Николай вышел на крыльцо. В помятых, еще не просохших солдатских галифе, в такой же, будто изжеванной гимнастерке, босой, он казался совсем еще мальчишкой.
— Мама, — крикнул он, — сапоги, шинель давай!
— Так они ж мокрые.
— На мне просохнут. Я горячий, — весело крикнул он.
Рассветало. С Волги тянуло прохладой. Шлепая по непросохшим лужам, Бирюков направился к небольшому сараю, где стоял его Орлик.
Увидев хозяина, конь тихонько заржал, гулко застучал подковами по твердому земляному полу. Из сарая пахнуло теплом, конским потом, запахом чебреца и полыни. Бирюков положил в ясли охапку сена, погладил коня загрубевшей ладонью по лоснящейся шее и тяжело вздохнул. Потом резко повернулся, сердито хлопнул дверью сарая.
— Нет, лучше пешком пойду...
— Ты о чем это, Николай? — спросил посыльный.
— Коня, говорю, жалко. Пусть отдыхает. Ночью ему досталось по самые ноздри...
— Тебя же срочно начальник вызывает, — удивился посыльный милиционер и спрыгнул с коня. — Поезжай на моем, мне не к спеху...
— Вот это дело, — обрадовался Бирюков.
Он вошел в кабинет без стука. Перед начальником краевого оперативного отдела Акинтьевым лежали на столе винтовочные гильзы, пахнущие сгоревшим порохом, карта-десятиверстка, полкраюхи ржаного хлеба, стоял черный закопченный чайник. В комнате голубыми волнами плавал густой махорочный дым.
Акинтьев зевнул, устало расправил плечи, потом налил в большую кружку кипятку, густо заваренного смородиновыми листьями.
— Садись, Николай, и пей. Этот чай, знаешь, как сон разгоняет. Я вот почти двое суток не сплю, только чаем держусь.
Обжигая губы, Бирюков маленькими глотками прихлебывал коричневый отвар.