Книги

Клеймо смерти

22
18
20
22
24
26
28
30

Он делал записи относительно только что ушедшего пациента, актера, почти такого же возраста, который никак не мог примириться с тем фактом, что женщины больше не вешаются ему на шею, когда секретарша звонком оповестила его о приходе следующего пациента, доктора Харрисона Хантера.

Доктор торопливо прочитал письмо с направлением от семейного терапевта Хантера, практикующего в Брайтоне доктора Эдварда Криспа. Письмо было короткое и сдержанное, да и о самом докторе Криспе Джейкоб Ван Дам слышал впервые. Согласно направлению, Харрисон Хантер страдал тревожными состояниями, нередко сопровождавшимися приступами паники и, как полагал доктор Крисп, бредовым расстройством.

Вам Дам нажал кнопку и попросил секретаршу впустить пациента.

По причинам, сформулировать которые доктор вряд ли бы смог, пациент сразу же, едва переступив порог, заинтриговал его и вызвал интерес, но вместе с тем как будто принес холодок, пробравший старого психиатра до костей.

Поднявшись из-за стола, Ван Дам поздоровался с гостем за руку и предложил один из двух старых с кожаным сиденьем стульев, стоявших перед его столом. Секунду-другую оба молчали, пережидая вой раздавшейся за окном сирены, а когда он стих, в наступившей тишине еще мгновение слышалось только шипение газового пламени в камине.

Харрисон Хантер явно чувствовал себя не в своей тарелке. За пятьдесят, решил, наблюдая за ним, доктор, приятен на вид, одет консервативно — недорогой деловой костюм, неброская рубашка с неумело завязанным галстуком, тонированные очки и копна растрепанных волос — в стиле небезызвестного Бориса Джонсона. Волосы по цвету отличались от бровей, и Ван Дам предположил, что это, возможно, парик.

Пациент сдвинул руки на колени, почесал обе щеки, потрогал мочки ушей, похлопал себя по бедрам и, наконец, пожал плечами.

— Итак, чем, по-вашему, я могу помочь вам, доктор Хантер — можно называть вас Харрисоном? — первым прервал молчание психиатр. С таких слов Ван Дам начинал первую встречу с каждым пришедшим на консультацию новым пациентом. Коротко заглянув в записи, он положил локти на стол, составил ладони домиком и подался вперед.

— Да, можно Харрисоном.

— Хорошо. Вы доктор медицины?

— Я анестезиолог, но довольно-таки необычный. — Хантер улыбнулся. Голос у него был сухой, слегка пронзительный, с отчетливой невротической ноткой.

Они снова помолчали, пережидая вторую, а потом и третью сирену. Когда все стихло, первым опять-таки заговорил психиатр:

— Можете рассказать, почему считаете себя необычным анестезиологом?

— Мне нравится убивать людей.

Ван Дам посмотрел на пациента пристально, но сохранив бесстрастное лицо. Анестезиологам бывает свойственна раздражительность и резкость; они ценят себя не ниже чем хирургов, но при этом зарабатывают значительно меньше. Как-то один из них заявил ему, что в операционной именно анестезиолог решает вопрос жизни и смерти, а о хирургах уничижительно отозвался как о мясниках, сантехниках и швеях. За свою карьеру Вам Дам слышал много всякого, и зачастую пациенты говорили вещи, рассчитанные именно на то, чтобы шокировать его. Никак не отреагировав на признание Хантера, он наблюдал за ним, изучая выражение лица и язык тела, а потом посмотрел в глаза. Глаза были, что называется, мертвые и не выдали ровным счетом ничего. Доктор продолжал молчать. Молчание всегда было одной из сильнейших его тактик, когда пациента требовалось разговорить. Прием сработал.

— Видите ли, я работаю в клинической больнице, — сказал Харрисон, — и мои допустимые потери — восемь-девять пациентов в год из-за неблагоприятной реакции на наркоз, от синдрома, например, злокачественной гипертермии. Вы ведь хорошо понимаете опасности анестезии?

— Да, понимаю, — сказал Ван Дам, продолжая пристально смотреть на доктора Хантера.

Анестезиолог наконец отвел на секунду глаза.

— Время от времени я убиваю лишнего, а иногда и двух — просто так, для забавы.

— Для забавы?