Джо вздохнула.
–
А Эми, в свою очередь будучи неуправляемой ученицей, проигнорировала ее.
– Подъюбники, рукава фонариком… оперные перчатки… атласные туфельки… и ленты! Много-много лент.
– Не волнуйся, – улыбнулась матери Мег. – Джо в своей книге приоденет тебя во что-нибудь
– Лучше напрокат, чем с подпалинами! – состроила гримасу Эми.
Как Эми не избежала позора с маринованными лаймами, так и Мег оказалась запятнана в сцене с позаимствованным платьем, когда сожгла утюгом свое собственное, – и это несмотря на то, что по сюжету книги Джо переняла этот срам на себя и написала, будто бы все произошло на приеме у миссис Гардинер. Однако все, кто тогда присутствовал на балу у Моффатов, знали, какая именно из сестер подпалила себе платье.
– А кого вообще заинтересовало бы платье без подпалин? – раздался громкий голос вошедшего, и все улыбнулись.
Джо придвинула свое кресло назад.
– Верно. Такие детали и создают сюжет, дурехи.
Теодор Лоренс – ласкательно именуемый Лори – стремительно вошел в комнату, освещая ее своим присутствием, как и всегда. Лори был лучшим другом Джо, их ближайшим соседом, и к счастью для Джо, книги его особо не интересовали, – даже те, которые написала она, и даже те, в которых он фигурировал одним из персонажей.
Совсем наоборот: он уверял ее, что никогда не станет их читать.
Сегодня, однако, он явился с кучей бумажных конвертов, оставляя понемногу на каждой ступеньке.
– Исчезни с глаз моих, несносный мальчишка! – простонала Джо. – Кыш! Запрещаю тебе приходить к нам. Я не перенесу тебя и твою очередную
Лоренсы жили через дорогу от Марч и частенько заносили им почту в качестве одолжения. Лори относился к своей миссии почтальона Джо с подчеркнуто издевательской серьезностью, как и к любой новой возможности ее позлить.
– Перенесешь, – рассмеялся Лори. – По крайней мере, до сих пор переносила. С большим успехом, если мне будет позволено заметить.
– Вот как? – улыбнулась Джо, несмотря на раздражение.
Влажные от пота золотисто-каштановые волосы с солнечными бликами падали ему на глаза, прикрывая румяное, развеселое лицо.
– Я всегда полностью и безраздельно принадлежал тебе задолго до того, как у тебя появилось столько восторженных поклонников, миледи Шекспир.