— … Якия людзи?..
— Тые, што графа забили… Жолнежи рассийския… То яны мяне да вас прывяли…
Несколько секунд длится молчание, чувствуется, что человек размышляет, потом он принимает решение:
— Зави гасцей у хату…
В доме было тесно и непривычно. До сих пор мне не приходилось бывать внутри «живых» домов. Развалин видел предостаточно, с жильем они имели мало общего. А тут — дом. Бедный, на грани нищеты, но достаточно чистый, деревянный пол выметен, стол затянутый льняной скатеркой, лавки, полки на стенах, две кровати, застеленные лоскутными одеялами, и даже небольшой иконостас с почерневшими от времени иконами — все было сделано своими руками, надежно и добротно. Заводских изделий было всего три: шкаф с потрескавшимися от времени филенчатыми дверками, зеркало на стене и керосиновая лампа, которая и освещала скудным светом все помещение. Кстати, а рядом с зеркалом — вырезанные из какого-то журнала фотографии Николая Второго и всей царской семьи. И ведь не убрал, когда немцы пришли. Это уже о чем-то говорит…
Почти остывшая печка давала еле ощутимое тепло. Возле нее стояла женщина лет сорока в простой крестьянской одежде — юбка, рубаха, да косынка. Видимо хозяйка, дядькина жена. К ее подолу прижалась девчушка лет двенадцати, теребящая в руках соломенную куклу. Вторая, постарше, стояла рядом с матерью. Сам хозяин, тоже одетый по-домашнему, стоял чуть впереди своего семейства. Все настороженно смотрели на нас.
— Здравствуйте, люди добрые. Мир Вашему дому. — надо разряжать обстановку.
— Дзень добры, панове… — хозяин не знает как себя вести, прихожу ему на помощь.
— Мы Ганну, родственницу Вашу привели. Ей там оставаться опасно стало, обидеть могли, вот мы и проводили к родне.
— А Вы сами-то хто такия будзете?
Хороший вопрос. Сказать, что мы — солдаты русской армии? Опасно. Девчушки еще несмышленые, сболтнут подружкам, несмотря на строгий родительский запрет, — кто его знает, чем это обернется. Форму нашу не видно, поверх «лохматушки» одеты, значит, просто так мимо гуляли, вот и зашли в гости.
— А мы — люди обычные, русские, к своим идем. Вот, по пути, к графу завернули на огонек, да огонек тот слишком сильно разгорелся, погорело там много всего, да и граф от огорчения помер…
— Чего же это граф так огорчился?
— Нас увидел, когда не надо, вот и огорчился до смерти. — пора раскрывать карты. Времени в обрез, политесы разводить некогда. — Ганна у вас может остаться, или она с нами дальше пойдет?
— Што ж гэта мы на ногах гаварым? Сядайце, госци дарагия. Маць, накрывай на стол.
Хозяйка двинулась к печке, чтобы достать оставленную на завтра еду. Мы их еще объедать будем? Щас! Знали куда шли, захватили с собой мешок с припасами.
— Хозяйка, не взыщи, мы к вам со своим угощеньем… — после моих слов Федор, тащивший мешок, ставит его со стуком на скамью, развязывает тесемки. А я продолжаю. — Продуктов хотели ей оставить, время-то сейчас голодное. Извини, дядька Михась, но давай к делу. Сможете ее приютить?
— Так мы ж яе не гоним, тока як яна здесь будзе? Хата сами бачыце якая. Летам яшчэ як-нибудзь, а зима прыйдзе? Ганка, ты ж мяне як дочка трэцья, апасля як бацькоу схаранила. Тольки ж куды я цябе спаць пакладу?..
— Та я ж ведаю, дзядька… — Ганна и рада повидаться с родней, и неловко ей стеснять их, а самое главное — вынуждать отказывать в гостеприимстве. — Негде мяне у вас…
Да я и сам вижу, что это — не вариант. Значит, придется брать девчонку с собой. Ну, может, это и к лучшему. Начнутся разборки, вспомнят, что кухарка исчезла. А там кто его знает, может и на дядьку Михася выйдут… Вот костьми лягу, а будет у нашей группы персональный повар!..